Советское, настоящее

Деление искусства на советское и антисоветское сегодня, конечно, уже не актуально. Но для тех, кто родился и вырос при советской власти, эта оппозиция была не только идеологической, но и эстетической. Речь ведь шла не только о содержательных «моментах», но и о самой форме тех или иных сочинений. И те, кто получал право запрещать спектакли, романы или фильмы, и те, кто имел счастливую возможность прочесть или увидеть это запрещенное, «антисоветское» искусство, прекрасно понимали, что вызывает возражение или не устраивает, чутко улавливали политические и художественные проявления разрешенного и запретного.

Но вот, кажется, и это противостояние уходит в историю. Новые спектакли пытаются анализировать советское прошлое вне этих, потерявших актуальность, категорий. Обращаясь к пьесам советского времени или – что, понятно, не всегда одно и то же - пьесам о советском времени, постановщики не пытаются ставить оценки нашему прошлому. Не берутся разоблачить или выставить минус тем событиям и обстоятельствам, которые еще недавно по тем или иным причинам оценивали только с плюсом как несомненные завоевания социализма. 

Показательными мне показались два спектакля, вышедшие в течение этого года – «Таня» Алексея Арбузова в Российском молодежном театре и «Московский хор» Людмилы Петрушевской в Малом драматическом театре – Театре Европы. Последний спектакль в июне был отмечен Государственной премией в области литературы и искусства; лауреатом стала и драматург Людмила Петрушевская, написавшая эту пьесу более десяти лет тому назад.

* * *

В адрес премьеры «Тани» в Российском академическом молодежном театре сразу же посыпались упреки. Режиссера Александра Пономарева упрекают в том, что изменил прежде облюбованным авторам-обэриутам, что иронизирует там, где ирония неуместна, что любуется той жизнью, которая достойна только осуждения. Той жизнью, от которой теперь следует отказываться, как прежде, в той самой жизни, заставляли отказываться и отказывались от своих родителей. Будто бы при Сталине были только лагеря и потому на страшные 30-е можно смотреть только сквозь клеточку тюремной камеры или колючую лагерную проволоку.

Лагеря, конечно, «из песни не выкинешь». Они были.

Но и Таня, такая, какой описал ее Арбузов, - влюбленная наивной, детской еще, чистой любовью, брошенная, а вернее сама бросившая изменившего ей мужа, потерявшая ребенка, уехавшая строить далекий Стальград (вероятно, речь - про Комсомольск-на-Амуре), там встретившая разлучницу и спасшая от смерти ее сына, - такая Таня тоже была. И жизнь – была (и каждое шопотом произнесенное ею слово кричит, кк когда-то в своих стихах – Марина Цветаева: «Я тоже была, прохожий. Прохожий, остановись!»). Жили не только на чемоданах, наспех собранных для «дальней дороги» и казенного дома, не страхом единым, на чем настаивают оставшиеся в живых очевидцы. Говорят: и любили, и пели, и пили, и веселились так, как теперь не веселятся. И - вопреки всему - чувствовали себя свободными.

Аберрация памяти? Аберрация зрения? Возможно, конечно, и то, и другое. Но ведь Арбузова нынешние критики винят во лжи, в намеренном умолчании и описании того «дивного, нового мира», которого в реальности не было и не могло быть.

Эти критики, кажется, не поняли, о чем поставлен спектакль и что хотел и что сумел сказать режиссер.

Спектакль Пономарева - о том, в частности, что человек не равен социальной ситуации. Он не упивается «советским мифом» и не иронизирует над советским прошлым, так что интонацию его «Тани» никак не возможно приписать к знакомым и хорошо известным, облюбованным нашим постмодернистским временем мелодиям. Хотя разные проявления того и другого при желании можно вычитать в тех или других сценах. Например, в доброжелательно выписанном Первомае, где гости Германа, все как один, выходят в белых брюках и кителях-френчах, открывая «оформленность» времени и его красоту (и то, и другое должно было завораживать, на то и расчитано).

Пономарев обращается к первой, «политически неграмотной» редакции пьесы, чтобы посвятить ее, «самую романтическую историю любви отечественной драматургии», своим дедушкам и бабушкам, которые в те страшные годы были «молодыми, веселыми, бесшабашными, влюбленными и наивными». И за эту веру, добавим от себя, заплатившие здоровьем - на тех самых «веселых» и «бесшабашных» стройках, или жизнью - когда, подобно Кульчицкому или Когану шли в первые дни войны добровольцами на фронт. Их веселость и бесшабашность не чета нынешним, и потому с такой завистью и в таком молчании смотрят нынешние молодые, почти одногодки арбузовских героев, на такие, казалось бы, несовременные отношения и несовременные проявления любви.

Пономарев, знаток обэриутов, сполна рассчитавшихся за свою «ненормативную» литературу и аполитичный быт, не пытается уйти от страшного, которое гуляло тогда за дверями Таниной квартиры, счастливо не вторгаясь в ее не слишком счастливую жизнь. «Страшное» гуляет где-то за сценой, и молча напоминает вдруг о себе (о времени, о времени!), когда из-за кулис на край сцены выходит на минуточку человек в кожанке: присматривается к происходящему и снова прячется в тень. Или – уже трагикомически – время обнаруживает себя в том, как баба Дуся пугается и крестится, роняя фотографию товарища Сталина, заменившую в новом быту старорежимную икону.

Но пьеса Арбузова - не об этом, она - о той частной жизни, которая частность свою сумела уберечь. Трагедии случались не только от столкновения с всесильной Системой.

«Таня» Арбузова живет уже со шлейфом театральной истории: имя героини непременно соединяется в головах знатоков истории русского театра с именами Марии Бабановой, которая играла Таню в обеих редакциях пьесы, Татьяны Карповой, Ольги Яковлевой, Алисы Фрейндлих. На них на всех, говорят, ложился отсвет бабановской манеры. Дарья Семенова, которая играет в РАМТе, ничем не напоминает ни Бабанову, ни более близкую и знакомую Ольгу Яковлеву. Она - совершенно другая. Не красавица, но совершенно неповторимая в своем земном и воздушном, легком чувстве, вдруг теряющая все свое счастье. Тенью сидящая среди гомонящих подружек-хетагуровок, выехавших на Дальний Восток, на великую стройку.

Ей удается сыграть и чистоту первой любви и опытность, которая приходит к ней с потерей сына. Своей естественностью, какою-то бесстрашной, безоглядной, даже пугающей искренностью молодой актрисе удается оправдать даже сказочность здешнего финала - увлечение охотником Игнатом Соколовым, у Пономарева странно, необъяснимо схожего с киношным Кинг-Конгом.

Выпускница последнего курса Андрея Гончарова, Семенова - из тех, к кому совершенно справедливо применить слова: наутро проснулась знаменитой. Она верно чувствует стиль арбузовской пьесы - стиль мелодрамы, снова популярной на нашей сцене. И заставляет зрителей плакать. Конечно, тех, которые готовы к сочувствию.

* * *

В пьесе Петрушевской, в спектакле санкт-петербургского Малого драматического театра – Театра Европы, который поставили Лев Додин и Игорь Коняев, описаны первые послесталинские годы. Иначе говоря – первые годы Хрущева, время оттепели и Фестиваля молодежи и студентов в Москве. Время неназванного в пьесе ХХ съезда и частых разговоров о приближающемся фестивале, время возвращений ссыльных и заключенных, с трудом возвращающихся к «мирной жизни».

Музыкальная идиллия, вернее, музыкальная гармония, красота классической музыкальной фразы как будто специально входят в действие, чтобы обострить конфликтность, дисгармонию, музыкальную «расстроенность» и взвинченность жизни людей.

Получая премию за спектакль, Додин поблагодарил среди прочего и прочих коммунальную квартиру, в которой он вырос и которой, как сказал он, хватит еще не на один спектакль. Известно, что «Московский хор» в Малом драматическом репетировали почти три года. Может быть, расставанию с работой, как раз и мешал автобиографический характер, - воспоминания, особенно когда речь о долгой жизни, короткими не бывают. Но, возможно, еще более замедляло репетиции то, что в «Московском хоре» переосмыслению и воспоминанию подлежала не только жизнь постановщика: лагеря, ссылки, возвращение к мирной жизни и невозможность жить мирной жизнью. Да и сама мирная жизнь, как ракушками, обросла отношениями, ненужными и недужными дружбами и связями... «Московский хор» - очередное, но совсем не лишнее подтверждение жизнестойкости и, может быть, вечности, во всяком случае неиссякаемости традиционного психологического театра. Как написал кто-то из рецензентов, у Додина и Коняева здесь психологический реализм, доведенный до натурализма и поднятый до метафоры.

У Петрушевской в пьесе - два хора. Один - буквальный, разучивающий «Летите, голуби, летите!..» к грядущему фестивалю, более или менее стройный, и хор разобщенный, хор голосов жителей коммунальной квартиры, где все - родные и одновременно - чужие, даже чурающиеся друг друга. Известная, в общем пьеса. Когда-то шедшая во МХАТе имени Чехова в постановке Олега Ефремова, где Лику, которая возвращается из ссылки, играла Ангелина Степанова. Но солисткой и она не была; в спектакле Малого драматического театра невозможность солирования, как и невозможность любого уединения материально обосновано, облечено в картину всегдашнего соприсутствия на сцене разных героев и всех комнат, всех вещей - кроватей, тумбочек, шкафов. Многоярусный «хор» крупноформатной мебели и бытовой мелочи, где все уместно, хотя все вместе и выглядит, как ничем и никем не организованный, хотя и обжитый, то есть одомашненный хаос. Хаотический уют.

Додину, Коняеву, сценографу спектакля Алексею Порай-Кошицу, актерам Малого драматического театра и главной героине спектакля - приглашенной из питерского же Театра на Литейном Татьяне Щуко удалось передать муравейник жизни, может быть, тот самый механизм, в котором каждому была уготована роль скромного винтика. Механизма, в котором вдруг что-то ломается, поскольку винтики вдруг обнаруживают свою живую, а не механическую сущность и, соответственно, способность к самостоятельной жизни, к самобытности. Приставшая ко дну кастрюльки каша вызывает столько же эмоций, сколько и споры об уходе или возвращении мужа. Пестрая жизнь, не такая блеклая и одно- или двуцветная (не черно-белая), какой воображается она кому-то из сегодняшнего далека («Как же вы жили?» - вопрос, кажущийся естественным юным современникам и естественно же возмущающий тех, которые жили . 

Кажется, актеры выходят без грима, затем хотя бы, чтобы ничем не выделяться на фоне обшарпанной, «неприглаженной» мебели, как будто и впрямь вынутой из каких-то старых питерских коммуналок. Они - и известные, и совсем молодые - и не похожи в этом спектакле на актеров, как будто и впрямь шагнувшие на сцену, в ее многоярусное житье-бытье из «на минуточку» оставленных комнат и кухонь, неведомой машиной времени извлеченные из быта и жизни оттепельных 50-х. В мешковатых костюмах, или вовсе в неприглядной, то есть непарадной ночной сорочке, какую носит Лика - Татьяна Щуко, не скрывающую ее худеньких рук и всей ее пугающей худобы. Старушка с железной волей, которую выковала и закалила сама жизнь («Гвозди б делать из этих людей», - как писал Николай Тихонов.).

Советская эта пьеса или антисоветская?

По старым нормам, конечно, сочинение Путрушевской относится к числу «труднопроходимых». Советский быт представлен во всей его коммунальной неприглядности, положительных героев нет, жертвы сталинского террора появляются на сцене вскоре после начала и уже не покидают ее до самого конца... В спектакле Малого драматического театра - Театра Европы оппозиции советская - антисоветская нет, поскольку жизнь - повседневная, простая - такую определенность отвергает. Она - разная. И, как всякая жизнь, схем не признает.

Возможность посмотреть на «советские пьесы» поверх старых, приклеившихся к ним схем и возвращает, к слову, сегодня Арбузова, Володина, Розова, в которых постановщики вычитывают сегодня не «советское» или «антисоветское» (все перевернув с ног на голову, можно было бы любую из пьес поставить как разоблачение безумия советского прошлого, чем, к слову, баловались некоторые смельчаки в перестроечные годы). В них видят жизнь, описанную драматургами, равных которым среди нынешних молодых почти, а может и вовсе нет. Любопытно, что два года назад в трех театрах России была поставлена «Варшавская мелодия» Леонида Зорина, в прошлом году она вышла еще в нескольких театрах, две премьеры вышла в начале нынешнего года.

Реалии советской жизни в этих новых спектаклях становятся реалиями истории, то есть не нуждающимися в том или ином идеологическом обосновании или истолковании, с плюсом или минусом. Реальностью исторической, то есть необходимой, не советской и не антисоветской, вариантом рока, судьбы, с которыми человек совладать и которые побороть не в силах, так что слабость, отступление становится понятным и простительным, а любое сопротивление - признаком героя (так, например, поставлена «Варшавская мелодия» в Театре имени Пушкина и уже описанный «Московский хор»).

* * *

Недавняя история становится Историей, страсти затихают. Вернее было бы сказать: одни затихают, другие выступают на первый план. Человеческие судьбы и человеческие отношения теперь важнее «партийности». Жизни проходят, сменяются эпохи, но мало что меняется в самой последовательности трудов и дней. Об этом недавно довелось прочесть пьесу «Вперед и с песней» екатеринбургского драматурга Александра Найденова, пьесу, написанную на основе интервью с реальной женщиной, поэтессой, проведшей много лет в заключении ГУЛАГа, Ларисой Прокофьевной Ратушной. В первый раз драматург пришел к ней как журналист, чтобы рассказать об изданной Ратушной книжечке рассказов отца, расстрелянного в конце 30-х. Через год, забыв уже о первом визите, Найденов приехал к ней, чтобы рассказать о женщине, которая прятала в подполе уголовника-сына. Три поколения семьи, прошедшие через тюрьмы. Русский сюжет, поскольку в России живо присловье, что от сумы и от тюрьмы зарекаться нельзя. В рассказе о жизни нет желания поквитаться с советским прошлым или бросить тень на нынешнюю власть: обо всем, что было героиня говорит спокойно, как и положено рассказывать о жизни, о временах, которые, наверное, бывали и лучше, да вот выбирать не пришлось.