Дабл-дабл между двойкой тройкой

Театральные итоги 2003 года

Говорить об итогах года в театре в одиночку – занятие самонадеянное. Театр – многоугольник, о котором можно судить так и эдак и почти всякий взгляд окажется одновременно и верным и узким, то есть не полным; не говоря уж о том, что даже снаружи – то есть из зрительного зала – и, наоборот, изнутри театра об одном и том же всегда найдется не одно и не два, а три, четыре, десять-двадцать разных суждений.

Так вышло, что в Новосибирске, где только что закончился очередной и широкомасштабный Рождественский фестиваль искусств, в один день, в течение короткого отрезка времени, мне пришлось говорить с двумя разными, уважаемыми людьми о судьбе русского театра вообще и, в частности, о судьбе крупнейшего на пространствах от Варшавы до Пекина театра – Новосибирского академического театра оперы и балета. Одна моя собеседница на примере отдельно взятого коллектива пришла к выводу, что «кредит» репертуарного театра исчерпан, в нынешнее время совершенно невозможно содержать прежние штаты, платить зарплату артистам, которые, может, никогда уж не понадобятся, а и те, что востребованы, часто не готовы ждать нового предложения и спешат использовать свои умения на стороне. Художественный лидер не может диктовать свои условия, так как главные условия, по которым приходится жить театру, все равно не художественные, а экономические, финансовые. Так что единственный выход – театр, во главе которого стоит не худрук, а директор, образованный менеджер, который формирует режиссерский «пул», и т.д. Во главе Новосибирского театра оперы и балета сегодня стоит, быть может, лучший на пространствах России директор театра, во всяком случае, один из самых знаменитых, - Борис Мездрич, переехавший в Новосибирск из Омска, где работал в Академическом театре драмы.

Сегодня, к слову, почти любой разговор с руководителем театра, директором или главным режиссером, в какой-нибудь момент да выходит на тему репертуарного театра. И вот, когда мы вышли на эту столбовую дорогу, моя вторая собеседница мгновенно привела в пример Новосибирскую оперу: директор – замечательный, но событий-то в театре нет, театр доигрывает спектакли двух- и трехлетней давности, и выходит, что без главного режиссера самый распрекрасный директор ничего поделать не может.

В суждении о доигрываемых спектаклях наличествует некоторое преувеличение: этой осенью в НГАТОиБ (таково сокращенное наименование театра, такое же «агромадное», как и сам театр) Алла Сигалова и Валерий Левенталь выпустили балет на музыку Игоря Стравинского, а в марте следующего года в Москву на «Золотую маску» привезут премьеру прошлого сезона, оперу Шнитке «Жизнь с идиотом». Но наличие проблемы, наличие сомнений очевидно. Даже так: сегодня судьба репертуарного театра – это основной вопрос российского театра.

Лет пятнадцать тому назад несколько энтузиастов предлагали как можно скорее отказаться от этого наследия страшного советского прошлого, сам репертуарный театр называли казармой, где людей в одном месте держит только прописка, в то время как свободолюбивое искусство сцены может жить лишь на свободе…

Сейчас куда больше голосов звучит в защиту этого самого «пережитка» и «наследия», но, кажется, поздно: «порог возвращения» уже пройдет (если не ошибаюсь, именно так называется на языке авиаторов момент, после которого самолет, разогнавшийся на взлетной полосе, уже не может остановиться и должен взлететь, даже если вдруг обнаружены серьезные неполадки).

Нынешний год или, если угодно, два последних сезона позволяют рассуждать о размывании репертуарного театра изнутри, его медленном и теперь уже естественном, то есть никем не управляемом движении в сторону антрепризы. 

Не знаю, с какого театра начать. Начну с актеров, для которых основное место работы все чаще становится своего рода «точкой отправления», «базой», откуда можно пуститься в любое плавание и, боюсь не ошибиться, - в любую минуту: Дмитрий Назаров, перешедший из труппы Театра российской армии в труппу МХАТа имени Чехова, параллельно начал играть в антрепризе; Александр Абдулов, актер «Ленкома», занят сразу в нескольких антрепризных проектах, плюс к тому имеет еще и свой собственный частный театр; Александр Феклистов играет во МХАТе имени Чехова, в трех спектаклях Театра имени Пушкина, в двух театральных проектах Международной конфедерации театральных союзов и еще немного можно набрать «по мелочам»; Юрий Беляев, актер Таганки, занят в заглавной роли в спектакле Михаила Левитина «Анатомический театр инженера Евно Азефа»; в Театр Вахтангова, пекущийся о своих корнях и традициях, на роль Шута в «Лире» пригласили «чужака» Виктора Сухорукова.

Самый красноречивый пример – конечно, Лев Дуров, в этом году назначенный главным режиссером Театра на Малой Бронной, поставивший там один спектакль и почти одновременно сыгравший одну из главных ролей в другом стационарном театре – Театре сатиры, плюс – все прежние антрепризы и почти штатная работа в «Школе современной пьесы». Даже Анатолий Васильев, многие годы работавший затворником в своем театральном монастыре, в новый спектакль по Пушкину на главную роль пригласил актера Театра имени Моссовета Александра Яцко.

Что уж говорить о режиссерах! А говорить нужно, поскольку режиссер в конечном счете определяет стиль театра, лицо театра, во всяком случае так считалось, так думалось раньше.

Назовем наиболее знаменитых сегодня, самых раскрученных, - Кирилла Серебренникова и Нину Чусову. Оба – нарасхват. И это, пожалуй, в еще большей степени, чем прежде перечисленные актерские «измены», позволяет судить о состоянии репертуарного театра: практически любой не только готов, но и счастлив «примерить» их манеру, попробовать с ними. Не они пристраиваются ко мхатовскому стилю или какому-то другому, пытаясь в известных границах традициях расслышать и найти какое-то иное, новое созвучие (кажется, и задачи такой им не ставит никто), а репертуарный театр, как будто предчувствуя свою обреченность, хватается за любую возможность продлить свое существованье. Кто знает, надолго ли?

* * *

2003-й – год фестивальный: «Маска» в Питере, с сильным московским «эхом», позволившим в Москве посмотреть почти все, о чем судили в этом году, по случаю юбилея, в Петербурге; Международный театральный фестиваль имени Чехова, где было все необходимое – и Доннеллан, и Марталер, и Касторф, и Лангхофф; «Балтийский дом в Москве». И два фестиваля, любопытным образом как будто продекларировавших отсутствие того, что – по самому своему названию – они должны были утверждать и, наверное, прославлять (и уж точно – продвигать), отрицающих свое название: «Новая драма» и «NET».

В первом случае награду за лучшую пьесу дали Людмиле Петрушевской за одноактную драму «Бифем», написанную лет десять тому назад, а то и раньше, чем поставили под сомнение все драматургические усилия последних лет и все последние манифесты и официальные заявления о взлете или даже прорыве в соответствующей области. Во втором – новый европейский театр оказался не то, чтобы старым (состав участников был вполне соответствующим названию молодым), но до чрезвычайности однообразным, как будто бы в Европе, против России, все опыты и эксперименты, и вся новизна заключается в обнажении того, что обыкновенно скрывается под одеждой, и во всяческом взаимо- и самоистязании, вплоть до убийства (самоубийства). А ведь у нас никто не станет спорить с тем, что новый театр – это и Серебренников, и Агеев, и Карбаускис, и Невежина, и Чусова, и Субботина, и Сенин, и Рощин, и, конечно, Иван Поповски. Хотя каждый из них не похож на другого, развивается по-своему, почти отдельно (но, обращаясь вспять, выяснится, что развивают они или вырастают из двух или трех дорогих нашему сердцу театральных традиций).

О многих из них сегодня пишут почти ежедневно, некоторые - научились из ничего выдумывать информационные поводы, позволяющие оставаться на волне интереса без особых на то художественных оснований. Они, если угодно, думают об имидже больше, чем о биографии, отказываются от сочинения биографии в пользу имиджа, который лелеют и холят.

Парадокс: с одними и теми же связаны и взлеты, и падения уходящего года. Один из лучших спектаклей – «Мамапапасынсобака», поставленный Ниной Чусовой в театре «Современник». Одна из неудач, но неудач не простительных, которые случаются и непременно должны быть у художника, а – неловких, стыдных, - «Резиновый принц», которого та же Чусова поставила на сцене Театра эстрады. «Хотелось срубить бабок», - искренне призналась она в интервью, говоря о «художественной» цели своей работы.

Взлеты сезона – «Вишневый сад» Някрошюса и «Правда – хорошо, а счастье лучше» Сергея Женовача. Но даже лучший спектакль, созданный Някрошюсом по антрепризной модели приглашения знаменитостей с самых разных сторон, страдает неизбежным: добиться единой манеры, единого стиля не удалось и, наверное, невозможно. А у Женовача, который в Малом театре оказался своим и пришелся ко двору, ансамбль чувствуется, хотя об ансамбле традиционно мечтали и думали совсем в другом месте театральной Москвы.