Независимая газета, 27 января 2001 года

Портрет президента

Есть подарки, которые в кармане не спрячешь

ОДИН всенародно любимый артист, не менее знаменитый как театральный педагог, стал художественным руководителем театра. Первым делом, конечно, отремонтировал кабинет, в котором придется ему принимать провинившихся монтировщиков, драматургов и актрис, а в перерывах - мучиться головной болью по поводу судеб русской культуры. И пригласил несколько самых близких, а среди них, конечно, меня.

Прихожу, надеюсь за распахнутой дверью увидеть знакомое по ролям и многим поздравительным выступлениям лицо. Но - чудо! Против ожидания, нос к носу сталкиваюсь с президентом. Видя мою растерянность, любимый артист выходит из-за стола и рассказывает, что утром зашли поздравить два ответственных лица из президентского окружения и вот принесли в подарок цветное фото в рамке, два на полтора. Нечеловеческих, то есть самых что ни на есть президентских размеров. Отношусь с пониманием: такой подарок от людей не спрячешь. И на стол не поставишь.

Тут меня как раз призывают к столу. И сразу же - тост за Титуса. Пей, говорит мне великий наш актер, но с уже открывшимся административным потенциалом в голосе: "Пей, только сначала алаверды гони!"

Признаюсь, я застеснялся. Ибо среди политиков чувствую себя самым что ни на есть артистом, а среди актеров - персонажем политического закулисья. Не знаю, что сказать. А он не унимается: "говори" да "говори". Говорю (что же делать!?): "Не знал, - говорю ему, - Саш, что такое возможно: утром портрет повесил, а днем уже на допросы тянет".

Тут уже он растерялся. "Так что же, снимать, что ли?" - повис в воздухе вопрос. Вместо ответа напоминаю известную в театральном мире историю. В "Ленкоме", в ту пору, когда театр носил еще гордое имя Ленинского комсомола, висела на лестнице картина, на которой Ильич выступал перед несмышленышами на Третьем их съезде. Марк Захаров все время хотел эту картину снять. И вот однажды летом, во время ремонта, свою мечту с удовольствием осуществил. Не прошло и часа, как в пустынном театре раздался звонок: "Повесьте портрет на место".

Как в итоге распорядился подарком мой любимый артист, завтра смогут увидеть многие. Завтра у него - юбилейный спектакль.

Независимая газета, 29 декабря 2000 года

Лесная песня

Олег Табаков и партизаны

Иной, даже и смельчак, и во всех театральных вопросах искушенный, легко заплутает в коридорах Московского Художественного театра. За кулисами темно и страшно, как в лесу. Потому, чтобы случаем не заплутать, руководство издавна предпочитает свои тореные тропы (и со времен Станиславского даже обзавелось собственным лифтом), прочие специалисты - свои.

Не таков Табаков. Заняв кабинет художественного руководителя МХАТа имени Чехова, решил он обойти все владенья дозором. Как Мороз-воевода из поэмы Некрасова. Собрался с духом, пакетик с пьесами в руки взял (отбиваться от особо назойливых актеров и актрис) и - пошел.

Калориферы внимательно изучил на предмет не затушенных окурков, пустую тару обнаружил в обещанных количествах. А на очередной опушке столкнулся нос к носу с группой бородатых и не очень лиц. Признав в них актеров, новый художественный руководитель решил, что перед ним - потерчата, герои одноименного произведения Леси Украинки. "Вы потерчата?" - без обиняков обратился он к группе товарищей и дружелюбно послал к лешему и прочим героям, которых нынче разводит на Новой сцене режиссер Козак.

Но товарищи к Козаку не пошли. "Может, вы женщины битлов?" - вспомнил Табаков о другом спектакле, оборотившись к единственной в группе даме. Та в ответ гневно сверкнула очами, знакомыми Табакову по какому-то телесериалу. "Мы, - говорят они наконец, - теперь ваши актеры. По решению суда".

Вспомнил тут Олег Палыч, как несколько лет назад читал в газетах, что группа актеров среднего поколения затеяла тяжбу с тогдашним художественным руководителем театра Олегом Ефремовым. Борьба шла на равных (даром, что одного из актеров тоже звали Ефремовым): то их увольняли, то они по суду вновь возвращались.

"Что прикажете делать? - мысленно спросил себя Табаков. - Так оставлять нельзя: здесь они - все равно, как партизаны, которые по своей и общетеатральной темноте лет 30 еще будут пускать поезда под откос. А тут не знаешь, что со своими актерами делать". И, вспомнив горьковского Луку, спросил младших коллег: "Может, слышали про свободные площадки? Есть уже! Не в Москве, правда, в Сибири есть... И знаете, лечат они, площадки. Поиграете там немного, и все пройдет. А у меня по суду не играют. У меня, знаете, без суда и следствия... не всякий играть будет, а уж по суду-то точно", - и медленно стал наступать, держа в руках сумку с пьесами. Ребята стушевались. Запросились в потерчата. Но Табаков в отличие от Мороза-воеводы был неумолим.

Независимая газета, 14 декабря 2000 года

Смена караула

Деятели культуры на службе президента

Признаюсь, стал путаться я в наших конституциях. Помню сталинскую праздновали 5 декабря, потом, видимо, решили, что мало праздников в октябре и какое-то время праздновали Конституцию 7 октября, но Ельцин положил конец этому безобразию и вернул Конституцию на ее законное декабрьское место. Сдвинув немного в сторону новогодних праздников, превратив торжественные возлияния в своего рода разминку.

День Конституции - праздник самый что ни на есть государственный, когда принято демонстрировать особое единение государства и интеллигенции в лице ее самых ярких представителей советской социалистической (прежде) или российской ранне-капиталистической (ныне) культуры.

Вопрос о гимне провел водораздел между старой-новой и новой-старой интеллигенцией, а следовательно, и новой-старой (или старой-новой) культурой. Ибо после всех известных демократической общественности писем не мог больше видеть президент старую-новую (или новую-старую) интеллигенцию. И вынужден был пригласить новых (в смысле - новых-старых).

Короче говоря, пришлось службе протокола кое-кого и отсекать (в смысле - не пущать). Кого-то, к счастью, просто не оказалось в Москве, с другими пришлось обойтись жестче. Говоря еще лапидарнее, на праздничном кремлевском банкете в ближнем к президенту кругу не нашлось места для режиссера З., которого вот уже лет двадцать принято у нас считать наипервейшим интеллигентом и проводником (через интеллигенцию) всяческих реформ. Зато была его дочь, актриса З. А режиссер был совсем другой, А. Вместо актера Ш. многочисленных гостей президентского утренника радовал тостами и шутками не менее народный В. Не заметил мой пристальный глаз и знаменитого музыканта, опростоволосившегося на предыдущем банкете. И вообще все было внове-встаре: среди новых званых было немало тех, которые были избраны еще при советской власти.

А ведь кто-то говорил, что культура - в ее высших достижениях - понятие абсолютное. Относительное. Самое что ни на есть относительное!

Независимая газета, 18 августа 2000 года

Слезы капали

Портреты Николая не Мирликийского уже начали чудить и даже миротворить

ВО ВЛАДИМИРСКОМ уездном храме - престольный праздник. Не успели иерархи разъехаться по приходам своим и монастырям, чтобы нести прихожанам последнюю правду о новом русском святом, как посыпались, одно за другим, чудеса. Зачудил наш последний царь-батюшка! А кое-где даже вопреки исторической правде замиротворил!

Но - по порядку. Икон нового святого написать не успели, и местный владимирский поп вырезал из старого "Огонька" портрет Николая и выставил его в храме, как икону. А поскольку местный краеведческий музей тут же свои претензии предъявил на культурную ценность, то в церкви на месте бывшего и давно переставшего чудотворить Николая Угодника оказалась увеличенная цветная ксерокопия с изображением Николая Второго.

Первый же день не пропал даром. То ли дождь промочил святое изображение, то ли ксерокс достался неисправный, но краски непоправимо поплыли. И даже сыростью повеяло от лика. А тут еще напасть: местная богомолка и кривоножка прямо перед самым новосвятым ликом сломала последний свой и без того аварийный костыль. "Чертовщина какая-то!" - подумал было святой отец. И стал через знакомых искать телефонной связи со мной. Нас быстро соединили. "Бог в помощь!" - приветствовал я его, преодолевая шумы и обычные в богоугодном деле помехи. Выслушиваю его и, не моргнув глазом, благословляю: "Возрадуйся, батюшка! Начались чудеса, которых заждались миллионы православных, а равно епископы наши и архи, прости Господи, мандриты!" - "Но погоди! - не унимается недоверчивый провинциал. - Там на самом лице проступили буковки с названием японского копировального аппарата!" - "Все от Бога, все от Него! Святые то есть дары! Во всем - намеки и знаки, ты, главное, успевай толковать!" - "А сырость, сырость куда я дену?!" - возопил тогда благоверный. "Мне ли тебя учить? С позавчерашнего дня это не сырость, а миротворение. Возрадуйся и жди теперь паломников. А когда пойдут более осязаемые земные дары, про меня не забудь", - благословил я его напоследок.

Независимая газета, 29 июля 2000 года

Чацкий остается

О подлинных, а не мнимых причинах закрытия спектакля "Горе от ума"

ПОСЛЕ сегодняшней церемонии закрытия Московского кинофестиваля главное культурное событие месяца - завтрашнее "Горе от ума". Несмотря на полные залы и хорошие сборы, Олег Меньшиков вдруг решил "закруглиться". Почему? - недоумевают театральные и околотеатральные люди и не верят, что все чисто. И что причиной всему - подготовка к следующему спектаклю "Кухня". Правильно не верят. Актерам вообще верить нельзя, но особенно тем, которые начинают совмещать актерское дело с заботами режиссуры.

Всему причиной - дурацкий грибоедовский текст. Раз говорит Меньшиков "Вон из Москвы!", два говорит, три... Короче, услышали. Где нужно услышали и стали потихоньку готовить соответствующее решение. Опомнился Меньшиков тогда только, когда вызвали его куда следует, усадили и сказали: "Товарищ артист! В порядке шефской помощи и обмена опытом предлагаем вам перебраться в область". Понятно, что в Саратовскую, в соответствии с высказанным вслух пожеланием - в порядке воссоединения семьи. И даже пообещали перечислить доплату (за обмен) в Саратовское отделение Сбербанка (под поручительство губернатора Аяцкова).

Олег, натурально, вскочил, стал размахивать руками: "Не образумлюсь, - говорит, - виноват. И слушаю - не понимаю..." - и далее по тексту Грибоедова, до самых злополучных слов.

Выслушали его внимательно. И говорят: "Не надо ссылаться на классиков. Надо думать, товарищ артист, как сегодня помочь родному городу, столице нашей родины Москве, чтобы знамя его со Святым Георгием развевалось выше Александрийского столпа". Подумал Меньшиков и говорит: "А что? Прославлю-ка я московские кухни". И взялся ставить одноименный спектакль. Пока, правда, про Москву держит в секрете, говорит, что будет просто про кухню. Но это - по обоюдной договоренности: чтобы - за каламбур простите - не всю кухню на всеобщее обозрение выставлять

Независимая газета, 27 июля 2000 года

Мелиорация в Москве

Как меценаты чуть в лужу не сели

ДОЖДИ продолжаются. В Москве льет как из ведра, грозя если не всемирным, то уж точно столичным потопом. И давеча, когда московские меценаты и просто банкиры решили отправиться в культпоход в "Мастерскую Петра Фоменко", чтобы причаститься там театральных даров, перед самым парадным подъездом чуть было не случился форменный казус. Причем виной всему - обычная лужа.

Банкирские же и прочей нашей випятины (от иностранного слова "VIP") шоферы, натурально, старались подъехать к самому парадному подъезду, чтобы хозяева жизни не дай Бог не измочили свои дорогие наряды и наряды своих жен. Чтобы шаг - и в объятия Мельпомены. Но дальнейшее продвижение в глубь лужи грозило обратиться в погружение, а не все автомобили были конструкторами предрасположены к подводному плаванию. Приходилось ретироваться. И - мочить дорогие наряды. И подставлять себя дорогим сердцу каждого банкира объятиям муз в несколько подмоченном виде.

Как только отшумели аплодисменты и в зале зажегся свет, встретился я взглядом с одним банкиром-резервистом. "Саша, - говорю я ему. - Ты ведь в наших московских кругах меценат известный. Как позволяешь самой что ни на есть театральной элите в такой миргородской луже тонуть, как простой телеге с лошадью?" - "Какая, - говорит он, - театральная элита? Сам, видишь, не просыхаю никак. Чуть было под воду не ушел, вместе с "Мерседесом" и водителем". - "А ведь это, - продолжаю я, - куда проще, чем целый театр на ноги ставить. Оборотись-ка: в двух шагах за забором Лужков очередное транспортное кольцо строит. Так не тебе ли, настоящему меценату и покровителю всяческих муз, взять три бутылки в руки и, одарив ими столичных строителей, не выпросить от лужковских щедрот три машины гравия и не искоренить эту лужу до самого дна". - "Прав ты, Титус. Кольцо свое они все равно в срок сдадут. Придется мне испить меценатову чашу до дна", - и при свидетелях пригрозил в три дня навестить околотеатральных рабочих: "Надо находить точки сближения между тружениками сцены и строителями транспортных магистралей столицы. Пусть породнит их искорененная лужа. А если не засыплю, то я буду не я. И Москву придется переименовывать в Миргород

Независимая газета, 19 октября 1999 года

Профилактические работы

Михаил Ульянов лег плитой

Я ЕЩЕ ЛЕТОМ (нынешним) предлагал подумать о подготовке к зиме (этой). Намекал, говорил прямым текстом, что зима, мол, не за горами. Не слушали. Вот и пожинайте теперь - пришла, завьюжила, запорошила.

Натурально, кинулись ко мне: "Что делать?" "Во-первых, - говорю им, - никакой суеты, поскольку в принципе все идет по плану. Начните, - рекомендую, - с профилактических работ". "Какие, трам-тарарам, профилактические работы?! - кричат на том конце телефонной трубки. - Со дня на день все трубы перемерзнут". "А вы, - переадресую их с труб на нечто более тепленькое, - начните профилактические работы с руководством РАО "ЕЭС России". Только не говорите им про тепло и электричество. Про тепло, согласен, говорить уже поздно. К тому же прямым разговором у нас можно только людей распугать. Вы, - говорю им, - берите быка за рога. Организуйте селекторное совещание на какую-нибудь животрепещущую тему. По проблемам функционирования уголовно-процессуальной системы, например. Тема, скажу вам, волнующая, горячая даже. Такая - кого угодно согреет. Даже Чубайса".

На другом конце - молчание. Задумались, надо полагать. И я, чтобы поддать жару, добавляю: "Вот и Михаил Ульянов - даром что артист, не дожидаясь профилактической президентской работы, решил подготовиться к слякоти и зимней нашей грязи загодя. И лег на московский асфальт". Я сам видел по телевизору: стоит, понурый, сам, кажется, не рад, вокруг - не менее народные Максакова и Шалевич. Тоже не хотят упасть в грязь лицом. Но забота о людях, видно, всего важнее. Не сами, правда, а специальными именными плитами легли в арбатскую землю. Хороший почин. Я бы даже назвал его великим. Даром что дело было в выходной день.

Независимая газета, 8 июня 1999 года

Все!

Солнце русской поэзии накатило...

В ПЕРВЫЙ раз Борис Ельцин открыл томик Пушкина в первом классе. Как раз за окном шумел тогда второй пушкинский юбилей. Строгое было время. Сейчас - не то. Но президент все равно открыл томик. На всякий случай. И очень, так сказать, удивился. Сколько мыслей, говорит. Дай Бог, конечно, здоровья нашему президенту, но в третий раз он уж вряд ли откроет книжку.

Никто, конечно, не ожидал, но и 200-летие тоже кончилось. И надо сейчас сказать вот о чем. Очень много мифов связано с именем первого русского поэта. Вот, например: что значит первый? И до него писали. И после него. И до сих пор. И пишут, и говорят. Толкуют и так и эдак.

Степашин, глядя в глаза Пушкину на одноименной площади, сказал давеча, что Пушкин больше всего любил Россию. А Лужков не согласился и сказал, что Пушкин-де больше всего любил Москву. Конечно, все тут же кинулись ко мне. Спрашивают: кого любил Пушкин? Отвечаю: вообще-то у Пушкина на этот счет сказано двусмысленно: "Я, - пишет он, - вас любил".

Пушкин любил цыган, а евреев - не очень и даже часто называл их жидами (вдохновив на то же одного генерала). А в другом месте Пушкин любит Алину. Зимними вечерами Пушкин тянулся к кружке. Выпить любил. Няню любил очень, Арину Родионовну. Осенью Пушкин любил Михайловское. Но до того он любил пушкинский Лицей. Пушкин любил шампанское, особенно же он любил откупоривать бутылки. Бывает, откупорит шампанского бутылку. И - все. И сразу куда-нибудь уйдет и там, в уголке, перечитывает "Женитьбу Фигаро".

Еще Пушкин любил играть в карты. И - чуть не забыл - морошку. Впрочем, все это имело значение только до воскресенья. Солнце русской поэзии закатилось. Всем спасибо!

Независимая газета, 12 марта 1999 года

Славься, Отечество...

Новые слова к старому гимну

В ЦЕЛОМ я принимаю решение Госдумы о возвращении к старому гимну в части, касающейся музыки тов. Александрова. Я, как известно, вообще склонен к некоторому консерватизму. А тут - музыка величественная, к тому же, в отличие от Глинки, уже запомнившаяся. А как известно, не каждый (даже и депутат) наделен, вместе с прочими привилегиями, музыкальным слухом. И слова - хорошие. Их тоже можно оставить. Приняв, так сказать, за основу. Но небольшую правочку все-таки внести придется.

Предлагаю на рассмотрение всенародного референдума текст (с вариантами). Итак, слова Михалкова, Эль-Регистана и Титуса Советологова 10-го.

Союз нерушимый разрушился все же,
Осталась одна лишь великая Русь,
Да здравствуют царь, президент, правый Боже,
И в бозе почивший Советский Союз.

Припев:
   Славься, Отечество наше, свободное
   От обязательств* и царских долгов,
   В новых кредитах сила народная -
   Их не вернем мы во веки веков.**

В победе какой-нибудь русской идеи
(их мало в сравненьи с размером страны)
Мы видим грядущее - без иудеев
и эллинов, - братству народов верны.

Снова - припев, который, впрочем, при большом скоплении церковнослужителей можно заменять на общепонятное "аминь".

*Под обязательствами имеются в виду ГКО.

** Тут возможен такой вариант: "А без кредитов наш путь никаков". Хотя вполне многозначным может быть и легко запоминающийся распев "ля-ля-ля". При совершенной уже невозможности получить кредит (хоть какой-нибудь) можно вернуться в вышестоящей строчке к старому "партия Ленина".

Независимая газета, 28 августа 1998 года

Театральная жизнь

Я - Гамлет. Холодеет кровь...

ВЧЕРА звонит мне Костя Райкин. - Что делать? - спрашивает. Такая, говорит, премерзкая вышла история с этим долларом. И с Гамлетом заодно. - Что за Гамлет у тебя? - осведомляюсь по-отечески. Принц, говорит. Датский. В среду, говорит, в "Сатириконе" премьеру должны были играть, я - в заглавной роли. А тут - такой обвал, что вся концепция к чертям летит. Я, говорит, даже решил на неделю раньше из отпуска выйти. (Ну прямо Евгений Киселев! - про себя восхищаюсь такому политичному решению.)

- Да, - говорю, - ситуация такая... Про доллар забудь. А концепцию, как ни крути, обновлять надо. Какая она у тебя была? - интересуюсь.

- Прогрузинская. В смысле что великий грузинский режиссер Стуруа придумал. Гамлет - чуть-чуть наркоман. Травка, то да се. А теперь он уехал в родные Тбилиси, а других, кроме тебя, специалистов по грузинскому театру в Москве нет. (Есть у меня такая слабость: из любви этой люблю иногда цветы подложить к памятнику русско-грузинской дружбы.) Пособи, значит.

Пособить мне нетрудно. Травку выбрось, потому как жизнь сама цветные мультяшки подбрасывает. А главное, без особой рефлексии играть нужно. Не сомневаясь подолгу, быть там или не быть. убийцу отца надо резать сразу, невзирая ни на какие молитвы. И еще. По нынешним временам, я разумею, лучше всего играть на открытой сцене, на манер Колизея. Потому как в ближайшие дни народ запросит и хлеба, и зрелищ. (Колизей поможет построить мой друг Зураб, он монументалист знатный. В крайнем случае можно воспользоваться "Современником": он ведь в девичестве был кинотеатром "Колизей".) Мне открытая сцена, как римлянину, милее. Да и кровь всегда лучше, когда сразу уходит в песок.

Независимая газета, 8 августа 1998 года

Время вздувать театры

Ах, вы все обещаете, обещаете...

Вчера председатель столичного комитета по культуре заявил, что в этом сезоне закроет три театра. Со мной не посоветовались... Даже не позвонил! Вышел из отпуска и без объявления войны... Как немецкий оккупант какой. Хотя в целом наш русский человек. Нельзя так, Игорь Борисыч.

Причем все у него не совсем по-русски, а по-иезуитски как-то. "Закрывать - не закроем, - говорит. - Но время вздуть те, которые непродуктивно работают, подошло. От московского бюджета отключим за милую душу". А по мне, так начинать всегда лучше с электричества и канализации - действенней выходит. Но ведь Игорь Борисыч - не федерального масштаба человек. Столичная штучка!

Не хочет советов моих - не надо. Я и без просьбы с советом могу прийти. В порядке гуманитарной помощи. Третьему Риму - от первого.

В принципе идея правильная. В контексте недавнего моего предложения о примирении двух МХАТов накануне ихнего юбилея. Они-то в панике сейчас. Режиссеры массовых представлений уже консультируются с шахтерами, чтобы те подвинулись на Горбатом мосту, дали место Ефремову и Дорониной. Там-то они поневоле совместно отметят 100-летие Художественного театра. Заодно можно помирить Любимова с Губенкой, в единую семью и соединить две половины Ермоловского театра. Если правильно график вздувания составить.

Да только вот беда. В прошлом году Бугаев уже выходил к общественности с подобными идейками. Правда, тогда обещал он закрыть только два. Через год, надо полагать, будет говорить про четыре.

Эх, не обещать надо - закрывать! А то получается, как в старой казарменной шутке. Про рядового Иванова, который перед зеркалом красит губки. А подошедший старшина пытается осадить солдатика угрозой э-э... вздувания. - Ах, старшина, вы все обещаете, обещаете... - томно откликается служивый представитель сексуального меньшинства.

Независимая газета, 4 августа 1998 года\

Базар-вокзал

Навстречу столетию Художественного театра

НЕ МОГУ молчать! Сто лет молчал, но субботняя статья в "НГ" долее молчать не позволяет.

Славную дату столетия Художественного театра нельзя испортить (как испоганили несогласованностью действий 80-ю годовщину Великого Октября). Теперь откроюсь (но никому ни слова!) - я был третьим на той встрече Станиславского и Немировича-Данченко. Ел с основоположниками, пил, а главное, помогал советами. Во многом благодаря мне театр тогда открылся!

Художники, едва хлопнув по первой, принялись обсуждать, кто из них будет считаться основоположником. Молодые люди, знаете ли, готовы были друг другу в бороды вцепиться. С трудом развел. Мирно пропустили холодную закуску. И снова - на дыбы. Заспорили о названии. Станиславский сразу высказался за Горького. А Немирович (сам драматург) исподтишка подначивал, - а ну, из Чехова что-нибудь путное выйдет... Ни на минуту не мог их оставить! Официант устал порожние бутылки и тарелки из-под закусок таскать (кормили тогда в "Славянском базаре" знатно!).

Ни с того ни с сего Станиславский спрашивает вдруг: "Как столетие нашего детища праздновать будем?" Я напрягся, предчувствуя неладное. "На мой вкус, лучше на Тверском, у Дорониной", - запускает наконец пулю Станиславский, в силу происхождения своего делавший все по-турецки. "А по мне, с Ефремовым поприятственнее", - откликается Немирович, демократ по рождению и по призванию.

Сел я между ними, кое-как успокоил. Говорю: на время юбилея все театры предлагаю закрыть. А нас где чествовать? - обнялись даже. - Надо довольствоваться Малым, - отвечаю. - Откуда вышли вы, туда и вернетесь.

С чистым сердцем, успокоенных, я их отправил обсуждать репертуар подальше от людей, в Любимовку.

Все собирался рассказать об этом директору Музея МХАТа Владлену Давыдову, да недосуг было.

Независимая газета, 28 марта 1998 года

За нашего Анатолия Чехова!

Кто видит сны и помнит имена...