«Норд-Ост», или Жизнь в театре
В СССР любили говорить о мирных
профессиях. Что там, мол, в Америке,
полный милитаризм, все бряцают
оружием, а у нас – сплошь
хлеборобы и учителя. Из чего потом
складывались анекдоты про мирный
советский трактор «Кировец» с
вертикальным взлетом.
Театральный зритель –
профессия самая что ни на есть
мирная. И театральный критик –
тоже (хотя страсти порой в нашем
мире – нешуточные, а все войны –
на уничтожение). Но какою
бессмыслицей все вдруг
становится, когда вдруг... Раз... И
– почти все.
Почти 800 заложников (в начале
событий их было уж точно не менее
восьмисот). И – полная тишина в
ответ. Можно вообразить, как бы
уже разорялся Ельцин, представить
Черномырдина, вновь кричащего
кому-то что-то в телефонную трубку.
Нынешний правитель безмолвствует,
хотя в русском театре эта «реплика»
традиционно – Пушкиным
предначертано – отдана народу.
Была такая фраза – что, мол, нет
такого дома, такой семьи, которой
бы не коснулось горе Великой
Отечественной.
Тут семисот- восьмисот человек
оказалось «достаточно», чтобы все
в Москве почувствовали свою
причастность. Волнуются, конечно,
и в Петербурге, в БДТ публика
приходит тоже в волнении, тоже не
так, как обычно. Говорят в фойе
одни громче, другие – тише, но и те
и другие – не так, как вели бы себя
в ситуации «до». Но в Москве у
каждого почти в зале – кто-то
знакомый. Если не родственник, то
родственник родственника,
родственник знакомых. Саша
Розовская, которая играет в «Норд-Осте»
Катю Татаринову. И как я могу
спокойно относиться к
происходящему, то есть не как к
личному горю, не как к личной
трагедии, если я слышу голос
Розовского, голос, которого нет?..
Там просидел около полутора суток
взаперти Олег Кленин, помощник
режиссера, с которым я всю неделю
перед тем переговаривался по
телефону, подтверждая приход в
эфир Кати Гусевой и Георгия
Васильева. Там, среди заложников,
Георгий Васильев... И еще семьсот с
лишним человек.
Что делать, я не знаю.
Я знаю только, что в такой
ситуации нужно говорить. Что-то
говорить. Говорить с людьми.
Говорить, а не молчать.
Надо выходить на улицу. Не
обязательно с требованиями, но
непременно выходить, чтобы молча,
быть может, безо всяких лозунгов
пройти по Тверской, выражая свою
солидарность и таким образом
требуя от власти каких-то слов.
Умеешь воевать – воюй, не умеешь
– иди, как говорится, с миром. Я
так думаю, хотя, наверное, мое
мнение снова не спросят.
