Настоящее японское качество

Немного кабуки для тех, кто любит суши и сашими

Во вторник на сцене МХАТа имени Максима Горького японский традиционный театр «Кабуки» из Токио в последний раз покажет традиционную японскую пьесу «Самоубийство влюбленных на острове Сонэдзаки». 

Настоящий бум японских закусочных и ресторанов, случившийся в последние годы в Москве, все эти бесконечные суши и сашими, которые можно купить теперь у нас на каждом углу, закономерно привели к тому, что на премьеру было не попасть. Даже самые верные зрители доронинского МХАТа не могли бы поспорить с тем, что такого столпотворения здесь не видели давно: партер, бельэтаж и оба яруса были полны. «Кабуки» приехал в Москву на неделю, но попасть на спектакли было все равно непросто.

А может быть, суши-бары здесь и не при чем. 

Как бы то ни было, к уже известным нам достоинствам японской кухни, сакэ и некоторым, чаще всего весьма приблизительным сведениям о японских трехстишиях и пятистишиях, теперь мы смогли прибавить еще и представление об оригинальном традиционном японском театре «Кабуки» (за это – спасибо организаторам Чеховского фестиваля, в афише которого в этом году, кроме «Кабуки», еще и спектакли театра «Но», и японская версия «Сирано де Бержерака» в постановке Тадаши Сузуки).

* * *

Конечно, было бы немалым преувеличением сказать, что увиденное позволило разобраться в тонкостях традиционного японского театра или оценить достоинства стиля «Кабуки. Пожалуй, и тут (как в уже упомянутых выше блюдах японской кухни) нам достаточно удовольствия от церемониала, и экзотичность зрелища, увы, чаще всего так и остается первой и единственной радостью от представления. 

Завораживает медленность, вернее даже – размеренность действия, даже действа, что – в отсутствие иных сравнительных рядов – машинально вызывает из памяти вид и философический дух японской чайной церемонии, открытой европейцу внешней своей красотой. Но уже вкус чая, японского зеленого чая, разумеется, откроется только любителю.

Все кажется необычным, все – красиво: и то, как вручную раздвигается блеклый, хотя и разноцветный занавес.

Речь, похожая на распев. Мелодия японской речи, в которой – во всяком случае здесь, в «Самоубийстве влюбленных…», - с самых первых слов, с первых нот заключена и слышна трагедия. И музыканты, которые то прячутся за ширмой, то выходящие на сцену, эту неизбежность, кажется, и пытаются нащупать, и сыграть.

Наверное, было важно знать, что привезенный спектакль относится к стилю Камигато Кабуки и что в нем нет места для импровизации, так что, вероятно, эту самую сказку в неизменном виде играют десятилетиями (точно такой ее видели зрители прошлого, а может и позапрошлого века), что в «Кабуки» все роли, женские и мужские играют мужчины, а в данном представлении роль прекрасной влюбленной играет Накамуро Гандзиро III, актер, который имеет титул «Живое национальное достояние». Все это, конечно, важно и интересно. 

Но эти детали не нарушают герметичности зрелища, а в этой его закрытости, пожалуй, и заключена главная привлекательность. Не понимая, мы только сильнее увлечены этим зрелищем.

Хотя чего, собственно говоря, непонятного: он любит ее, она любит его, его обвиняют в подлоге, он, не в силах пережить навета, готов умереть, она готова умереть вместе с ним. Правда в конце концов проясняется, но самоубийства уже предотвратить не в силах. Все ясно. Тем более, что сверху, над сценой, бегущей строкой спектакль сопровождают субтитры.

Краски кажутся слишком яркими: для того, чтобы зрелище соответствовало нашим представлениям о древней красоте, ему бы – нам кажется – пристало облечься в блеклые, выцветшие от времени тона (тут кстати вспомнить, как были возмущены посетители отреставрированными сводами Сикстинской капеллы, которая столетия подряд поражала именно блеклым и выцветшим великолепием). Но японцы едва ли бы стали делать что-либо специально для туристского удовольствия – в том, что касается национального достояния и старых традиций.

И все-таки «Кабуки» трогает. 

История, больше похожая на сказку. Простая - именно в силу традиции и старины. 

Она трогает до слез. 

Сказка, в которой нет волшебных помощников, которые бы удержали героев от смерти. Но смерть и не мыслится героями как развязка и расставание. Правда, умирать от этого не становится легче. И вот тут забываешь – и даже лучше было бы этого вовсе не знать – что артисту, который играет влюбленную гейшу, за шестьдесят: в его движениях – грация, скованная кимоно, кажется еще прекраснее.

Умирать страшно даже тогда, когда впереди, за порогом смерти, тебя ждет всенепременная Долина счастья или что-то в этом роде.

«Чему подобны идущие на смерть? Они, как иней на дороге бренной, тают с каждым шагом».

Печальный стих чутко ловит наше евразийское ухо. Про «жизнь есть сон», про иней. Нам нравится эта немногословная японская лирика, в которой трагедия умещается в трех или пяти строках (умению довольствоваться малым пространством можно восхищаться, но перенять его, конечно, не получится). 

Тот, кто сочувствует, наверное, и понимает?