Безальтернативный театр

В Москве прошел Первый международный театральный форум «Золотой витязь»

Надо было бы придумать нарочно, а вышло как всегда в таких случаях без умысла, сошлось «по наитию»: одновременно, что называется, ноздря в ноздрю, в Москве проходили очередной, пятый по счету, фестиваль нового европейского театра «NET» и Первый международный театральный форум «Золотой витязь». Спектакли европейского авангарда, его радикальных представителей и последователей шли на экспериментальной площадке Центра имени Вс.Мейерхольда, в то время, как на большой и малой сценах «Содружества актеров Таганки» выступали те, которые боролись или же отстаивали «нравственные, христианские идеалы», выступали «за возвышение души человека» (таковы были девизы «Золотого витязя»).

Сравнение можно было бы продолжить: вспомнить, что Таганка, частью, осколком которой стало «Содружество…» Николая Губенко, рождалась и, по слову Маяковского, «себя чистила, в частности, под Мейерхольдом, его портрет висел рядом с ликами трех других великих реформаторов сцены. И в конце концов сойтись на том, что крайности сходятся: и «нарочитый» авангард, и все, что «слишком уж» борется за христианские ценности (как и за любые другие) на сцене выходит до чрезвычайности скучным, таким, что, как говорится, от скуки мухи дохнут.

Что, в ужасе покидая очередное «убойное» зрелище какого-нибудь «нового европейца», где матерок был не легким, я тяжелым (каким бывает настоящий тяжелый рок), где обнажениям общественных язв сопутствовали бесчисленные обнажения фрагментов «обоеполого» тела, хотелось, конечно, приникнуть к живительному источнику подлинного искусства, чистого, пускай, христианского, но такого, которое – «за возвышение души человека». А попадал на «Исповедь хулигана» Андрея Денникова, где тенденциозность – попытка представить поэта единственным борцом за православные ценности среди неправославных борцов за мировую революцию – явно расходится с реальной фигурой поэта. Есенин-то не так прост был, революцию он поначалу принял, и в общем долго был очарован и самой революцией и некоторыми ее лидерами «некоренной» национальности…

В общем, ощущения мои были совсем уже анекдотическими – в том смысле, что напоминали один старый анекдот про еврея, который из СССР просился в Израиль, а из Израиля снова возвращался на родину, так как и там ему не нравится, и здесь плохо, но зато дорога какая!»

Но одно приятное впечатление на «Золотом витязе» все-таки получить удалось.

В субботу, на одиннадцать утра, на малой сцене «Содружества актеров Таганки» было назначено представление Классического театра из Санкт-Петербурга. Леонид Мозговой, знаменитый по ролям в фильмах Александра Сокурова о Ленине и Гитлере, играл моноспектакль «Смешной», как было обозначено в афише – «петербургскую фантазию на тему рассказа Достоевского «Сон смешного человека».

Рассказ его не был смешным, но возможно – нелепым. Спектакль не был каким-то выдающимся сценическим произведением, хотя приятно выпадал из празднично-помпезной интонации торжеств, он не был приурочен к «юбилейной дате» и, кажется, вовсе «не думал» о ней. Он был просто спектаклем «по Достоевскому», так часто, случалось, дававшему поводы именно к монологическому актерскому существованию (достаточно вспомнить «Кроткую» Льва Додина с Олегом Борисовым или почти монологическое существование Виктора Гвоздицкого в спектакле Камы Гинкаса «Записки из подполья»). Вне тенденций и бесперспективной с точки зрения искусства борьбы за какие-либо ценности.

Он играл не авангардно, но и пыли, рутины не было в его манере. Он убивался вместе со своим героем и очаровывался, переживал восторги с ним заодно. Было заметно, что ему самому любопытны и Достоевский, и его маленький человечек. В конце концов, из маленьких таких людей в определенных обстоятельствах «складываются» титаны истории, каких не в силе, а в болезни и слабости, в умирании и иссякании сил сыграл Мозговой в «Молохе» и «Тельце».

Зал не был полон, да, вероятно, и невозможно придумать сегодня такой театральный повод, который бы собрал аншлаг в одиннадцать утра в неотапливаемом малом зале «Содружества актеров Таганки». Актера этот недостаток то ли организации, то ли популярности как будто не трогал.

И отсутствие декорации было не в минус, - скорее, в плюс: какие-то ширмы, бархатная выгородка, рояль не мешали, правда, и не отвлекали, но и без них ничего бы не поменялось. Не стало бы хуже. 

Все – в актере, «из него», из его взаимоотношений с Достоевским, книжка которого лежала тут же, точно бы речь была не о спектакле или спектакль рождался на наших глазах – из чтения, из долгого вчитывания и понимания того, что начало выговариваться вслух.

Глядя на него, который вышел на сцену и играл в обыкновенном и чуть ли не собственном своем «партикулярном платье», то есть – в обычном костюме, думалось о том, что, как говорится у Чехова, в «Чайке», - что дело не в старых и не в новых формах.

Театр или есть или нет. Остальное – от лукавого. Вернее – от лукавых.