Безобидная Татьяна Доронина

– Татьяна Васильевна, я столько раз вас убеждал в том, что в моих статьях и вообще в том, что я пишу о театре имени Горького не может быть хамства, поскольку меньше всего мне хотелось бы вас или кого-то из других актеров или вас как режиссера обидеть, а вы столько раз мне не верили (Доронина смеется), что я, может быть, не откажусь от этой традиции и начну с заверения в том, что в моих вопросах не будет хамства, во всяком случае в мои планы это не входило. А главное, я исхожу из того, что отношения критика с актером не могут строиться таким образом, потому что актерская, режиссерская профессия – они первичны, а профессия критика – вторична. Как бы то ни было, а мы паразитируем и если критик к тому же еще и хамить будет, то получится слишком откровенно.

– Но Белинский не паразитировал...

– Нет. Он, так сказать, двигал идею в массы.

– Жаль, что мы вас как-то никак не питаем. Я искренне сожалею просто-напросто.

– А "Три сестры" не посмотрели?

– Вот это жалко очень.

– Но это было давно.

– А как учатся художники? Они для начала копируют мастеров. Вот мы для начала копировали мастеров, чтобы научиться работать на подобном уровне. Для нас же существует определенный идеал. Правда?

– Так вот с этой точки зрения и рассматривайте. В "Трех сестрах" я очень боялась приступать к новым вводам и вводить всех молодых в этот спектакль, просто заново поставить было бы намного легче. А здесь существует декорация, существует легенда, существуют эскизы костюмов, существуют очень подробные записи кто как играл. Плюс существуют просто-напросто пластинки, которые, во всяком случае в этой форме, воспроизводят спектакль. И заставлять их повторять – невозможно, это значит и их унижать, и им это трудно, а значит, это и бессмысленно. Следовательно, оставляя визуальный внешний рисунок того спектакля, мне необходимо было работать именно с новыми индивидуальностями и направить их в точное русло под названием "Тоска по лучшей жизни". Но я объясняла актерам, что сегодня тоска по лучшей жизни ничуть не меньше, чем была тоскою в 40-м году, а может быть в каких-то вещах даже острее. И самое удивительное – Бог помог, и мне это удалось. Им очень легко играется и если бы вы видели, как зрительный зал это все принимает. Они очень стосковались по открытому общему состоянию спектакля, который весь направлен на воссоздание того уровня общения, который был когда-то. Да, воссоздать, как надо общаться, как надо относиться друг к другу, и как надо при этом при всем не быть сытым, удовлетворенным человеком, а человеком всегда жаждущим лучшего, не принимающим определенные вещи. Важна сама невозможность принять целый ряд вещей, – которые общим знаком являются и для чеховского времени, и для нашего. Здесь чего ни коснись, а порядочность остается порядочностью, любовь – любовью, ревность – ревностью, самоотверженный уход во имя кого-то все равно остается самоотверженным уходом. Просто это сейчас редко и об этом не говорят, а мы заговорили. И потрясающий зрительный зал, который это понял.

– Да, да...

– Нет. Что касается скандалов, то, слава Богу, они нас миновали. У нас нет скандалов. Если кому-то желательно представить нашу очень активную работоспособность как некое скандальное существование, то это абсурд...

– Все равно. При скандальном существовании за эти десять с половиной лет нельзя создать репертуар из 45 названий. Это же абсурдно, вы понимаете, отлично. А у нас именно 45 названий, и у нас новый репертуар, и на большой и на малой сцене. В скандальной обстановке это не сделаешь, а только – в едином творческом порыве (улыбается).

– Я с этого начала – я им дала послушать куски из того спектакля и обратила внимание актеров в первую очередь именно на речь, потому речь определяет интеллектуальный, да в общем и человеческий уровень тоже. Слава Богу, это возымело действие.

– Сегодня не время стихов. Сегодня время очень позиционной публицистики. И у меня не стихи вертятся в голове, а публицистические фразы. Которые воспроизвести я не могу.

– Нет, я достаточно в этом смысле грамотна, я могу цензурно разговаривать на любую тему. Нецензурно тоже, правда.

– Я это давно чувствую. Причем если говорить... насколько с вами можно говорить доверительно, – я попробую, потому что иначе наше интервью не будет иметь смысла. Так вот, говоря доверительно, все, что касается внутренней поддержки публики, которую можно расшифровать и как поддержку народа, – мы это ощущали с самого начала. И она с нами, и она нас любит. И очень не любит тех, которые о нас говорят плохо. (Смеется.)

– С уровнем, конечно. Время становления – оно сложное, и не всегда можно выйти на желаемый результат. Но становление так или иначе произошло. И отсюда к результату уже идти легче. Публика, конечно, это чувствует тоже.

– В основном, это реальный дневник. В основном. Потом, когда уже стали это все печатать, я писала некоторые связки. Но и связки-то в основном я брала из дневников разных лет, потому что веду дневник очень давно. Практически со школьных лет.

– Нет, про эвакуацию я писала именно в 84-м году, после смерти папы, когда было очень тяжело и я стала все вспоминать. И про войну. В связи с ним я все вспоминала вначале. Это потом уже вылилось в более развернутый рассказ.

– Здесь еще существует элемент реального присутствия персонажа в моем лице. (Смеется.) Вы об этом забываете.

– Да.

– Смотря какую театральную литературу считать достаточно высоким уровнем. Существовал и Боборыкин. Вот если на таком уровне считать, то это приемлемо. Но нельзя же это определить на одном уровне с Горького или Чехова или Булгакова. Согласитесь, что это так?

– К сожалению, к сожалению. И когда он падал вниз в смысле отбора литературных произведений, то он не имел такого бурного успеха и такое восторженное приятие публики. Согласитесь, что среди тех, кто посещает театр не раз в год, а гораздо чаще – это люди, интересующиеся не только литературой театральной, но и литературой вообще. Следовательно, имеющие определенный вкус и уровень. Такие люди весьма и весьма скептически относились в данном случае к драматургии Гельмана, хотя отказать ему в том, что это крепкий автор, который умел занятно писать сюжет, нельзя. Он интереснее очень многих. Но для меня тот же Дворецкий намного глубже, интереснее. Я уже не говорю о таких именах, как Эдвард Станиславович Радзинский, Виктор Сергеевич Розов, Михаил Рощин... У Гельмана – это все очень хорошо сконструированные сюжеты. Это – первое. Второе. Успех нашего спектакля определялся еще тем, что режиссер спектакля Олег Николаевич Ефремов очень силен в постановках именно советских пьес. Это его конек. Он умел и умеет это делать хорошо. И почему мне было удобно существовать – он не давил, не изменил мою интерпретацию роли, а как раз помогал ее выявить. А интерпретация – неожиданная. Если вы просто прочтете пьесу "Скамейка" и дальше вспомните, как я играла, то поймете, что я играла другую тему. Я не играла женщину всеядную, которой хочется просто похотливо провести вечер. Я играла женщину, которая мечтает встретить единственного и влюбляется в этого предполагаемого единственного. Именно сила влюбленности и идеальное существование изумительного совершенно Олега Табакова, с которым на редкость легко играть (это взаимопонимание идеальное), в сочетании и принесло тот эффект, который поставил этот спектакль на определенный уровень. И именно поэтому наша "Скамейка" шла намного дольше, чем "Скамейки" в других театрах, которые сходили достаточно быстро.

– Должно быть все равно, конечно.

– Вы упомянули Розова среди тех, кто лучше Гельмана. Почему из всего его наследия вы выбрали его самую раннюю пьесу и, на мой взгляд, самую наивную?

– Вам не приходило в голову, что сегодня все наши собеседники, – а для меня публика - это собеседник всегда, – так вот сегодня собеседниками этой пьесы могут быть люди разного возраста. И вот почему. При очень усложненном сегодняшнем – вот все, что нас окружает, это достаточно страшно, достаточно неожиданно, для людей моего поколения, просто ужасающее, и все находятся в некотором шоке от случившегося, потому что результатом случившегося является хаос в сердцах и в головах. У большинства во всяком случае. Так вот весь этот хаос может привести к относительной гармонии и порядку простейшая истина, что человек должен помогать другому человеку. А у Розова эта истина изложена столь душевно просто, что она доходчива для всех поколений, которые посещают спектакль. А посещают его самые разные поколения. Зайдите и посмотрите: в зале сидят бабушки, мамы, папы, сидят их дети, внуки, но реагируют на события, которые происходят на сцене, они одинаково. Они очень соскучились по человечности, даже в такой простой форме выраженной. А простая форма доходчива, да в общем, в конечном итоге, высока по смыслу.

– Ну, как же, конечно, приходилось. Потому что играть тонкую вещь, допустим, "Вишневый сад", на фоне жевания, перекладывания банок, это нежелательно, сложно, а главное – безрезультативно. Их перестаешь любить в этом проявлении. А не любя зрителей ничего не сыграешь, необходимо, чтобы они были тебе милы. Публику надо обязательно любить, – иначе не выходи на сцену. Перед премьерой "Трех сестер", опасаясь чрезвычайно за очень дорогой для нас спектакль, потому что он очень трудно мне дался, я очень много репетировала для того, чтобы добиться результата от актеров – всех этих благородных проявлений чеховских героев, и я вышла на премьере. И сказала, что этот спектакль очень давно поставлен, что мы его восстановили, – отнюдь не повторили, потому что повторить нельзя, это было бы мертворожденное дитя, – а возобновили по духу, по сердцам. И что играют очень молодые актеры, а так как в зале сидел некоторый процент школьников, я сказала, что те актеры, которые играют, недавно тоже были школьниками, такими же, как вы. Если вы будете сидеть и слушать, то вы все поймете. И вам не захочется никаких бурных проявлений. А бурные проявления можете выразить в конце спектакля, но не свистом, как на тусовке или поп-концерте каком-нибудь, а вы благородно должны кричать браво и аплодировать. Они с большим любопытством меня выслушали, проводили овацией, но самое трогательное было, что они идеально себя вели, они так замечательно, так интеллигентно кричали браво, – это было упоительно. (Смеется.)

– Не пишут сегодня об этой жизни. Единственная пьеса, которую мы поставили на малой сцене, это – "Семейные праздники" Василия Ивановича Белова. Это – об интеллигентной семье и о том, что с ней случилось в связи с событиями 93-го года. Она написана очень достойно, с выписанными характерами, с точно уловленным нервом времени... Мы сейчас ставим на малой сцене пьесу Разумовской "Владимирская площадь". Пьеса хороша тем, что в ней два персонажа – два отлично выписанных характера, мужчина и женщина, в возрасте. Причем мужчина фактически бомж и женщина, у которой очень трудное положение в семье, заброшенный ребенок... Узнаваемость сегодняшней ситуации... Разумовская уловила главное – время, поэтому мы эту пьесу взяли. Для большой сцены мы отобрали пьесу Харитонова "Высотка", автор – из Ростова-на-Дону. По жанру она мне очень понравилась, там можно очень интересно работать, потому что по существу это – трагифарс, то есть та форма жизни. В которой мы все сейчас существуем, мы все сейчас существуем трагифарсово. Со стороны, наверное, это очень занятно. Но так как спектакль – это взгляд со стороны, то мы и хотим предложить этот взгляд со стороны через персонажей, которых очень хорошо написал этот автор. Это я буду ставить.

– Я бы с удовольствием играла, но так как мне нужно обязательно успеть до Нового года поставить "Высотку", то мне приходится ставить "Высотку", я отказываюсь от этой работы. Хотя мне очень хотелось сыграть эту роль.

– Здесь могу только вам сказать самую общую фразу: Бог помогает. Все, что касается последних двух лет (и до этого-то было самое нищенское субсидирование), то деньги даются только на зарплату работникам по штатному расписанию. Полагаю, вы отлично знаете, что за зарплата по штатному расписанию и большой вопрос, можно ли на эту зарплату жить. А все остальное и это самое главное, – приходит публика, покупает билеты...

– Мы и не можем давать высокие цены с нашей публикой. Сейчас мы немножко подняли в связи со страшной ситуацией, в которой мы оказались, и я очень сожалею об этом, потому что я считаю, что публика, которая приходит к нам, – самая интеллигентная. И самая нищая, естественно. Приходит к нам нищая нынешняя интеллигенция и я очень дорожу ее присутствием в театре, потому что уровень публики либо снижает твой профессиональный уровень, либо поднимает. И мне не хочется терять этих настоящих интеллигентов, которые как раз без телефонов приходят, – они понимают, что они идут в театр, а не на какую-то тусовку. Пошлое название, да?..

– Я думаю точно так же. Он должен быть, просто не каждому дано дорасти до понятия храма и кафедры, нужно к этому стремиться и ни в коем случае не падать до балагана в любом виде.

– Именно "Театральный роман" требует немножечко другой труппы. У нас в результате того, что было совершено и то, что названо разделением, была уведена центральная часть труппы, все возрастные актеры. И нам пришлось это все компенсировать весьма интенсивно, приглашая молодых актеров, воспитывать их в нашей вере, потому что в любом случае любая пьеса имеет в центре либо молодых, либо средних лет героев. Возрастные фигуры редко ставят в центре. "Театральный роман" требует именно возрастных фигур, причем нужно очень много понимать, знать и уметь, и быть актерами... не скажу – приближенными к таком уровню, как персонажи "Театрального романа", но примерно это должно быть. А у нас в результате разделения произошла очень страшная вещь. От обиды, от оскорбления этого, которые актеры чувствуют более остро, чем все остальные, – и в этом наше счастье и в этом наша беда, потому что обостренное восприятие жизни это – основной закон актерского таланта, – так вот при этом основном законе актерского таланта подобные трагические ситуации, как выгон из стен родного дома, – все же очень ждали и очень хотели вернуться в здание в Камергерском, потому что это наш дом. Наш дом, мы там учились, мы там видели гениальные спектакли, там играли наши замечательные учителя... И вот непонятно за что именно мхатовцы – больше половины – оставлены были за бортом. Это возымело очень страшное действие и ушло почти пятнадцать человек – умерли один за другим. Ушли именно актеры этого поколения, которые замечательно могли бы играть в "Театральном романе". Замечательные Миша Зимин, Леня Харитонов, Петя Чернов, Галина Калиновская, и прочие, и прочие... Кроме того инсценировать Булгакова мог только сам Булгаков. Это я поняла, когда сравнивала различные редакции "Белой гвардии". Мне знакомы были и другие инсценировки, написанные не Булгаковым. И когда я сравнивала, я видела очень большие потери. Мы играем именно тот вариант, который написан самим Михаилом Афанасьевичем. Я не знаю сейчас автора, который бы мог это сделать. Крупному автору не позволит самолюбие заниматься инсценировками, – это два или три раза позволил себе только Виктор Сергеевич Розов, инсценируя Достоевского, допустим. А средний автор никогда не поймет всей многогранности, которая заложена в персонажах у Михаила Афанасьевича Булгакова, потому что они все у него одинаково мощно смешны и при этом безумно трагичны в "Театральном романе".

– Нет, почему же, я там написала, что он критик, что он работает там-то и там-то. Почему я о нем написала? Была очень оскорбительная его статья, написанная под замечательным названием "Сто лет коров доили". И там ситуация в нашем театре сравнивалась с Чернобылем. Это неправомочно. Я уже не говорю о том, что он не имеет права это делать, потому что был один из инициаторов разделения был. Следовательно, ему не следует говорить о том, как люди выбираются из беды, тем более в столь оскорбительном тоне. Он не имел на это право. Но более всего меня поразило название, поскольку оно, безусловно, относилось ко мне, – именно мои родители пахали землю, именно они воевали и именно они меня растили. Поэтому я сочла возможным в последней главе книги – о маме – об этом помянуть, потому что он хотел оскорбить и оскорбил по существу их даже больше, чем меня. Это очень напоминает плевок в колодец. Этот плевок в колодец я в этой главе таким способом и отразила.

– Но нам же от этого не легче. Кто породил идею... Тем более, что это спорно, я не говорила об этом с Олегом Николаевичем... Кто ее воплощал... Ее провели. Провели дружно и массово. Но уже после того, как провели, стали убеждать людей, что проведенное ими безобразие является правомочным. И те люди, которые были отторгнуты от МХАТа в Камергерском, они ничего не стоят. Но это же не так, были оставлены замечательные актеры, очень разных поколений. И успешно работавшие в течение долгих лет и играющие центровиков, а не просто какие-то случайные выходы в массовке.

– А мы с ним разговаривали по телефону неоднократно. И уже достаточно давно. Говорить как я ненавижу, как я презираю Ефремова, – это смешно. Все равно Ефремов остается для меня Ефремовым. Он очень большой актер. Чрезвычайно. И очень мне симпатичен человечески. Когда он болеет, мне очень жалко и очень страшно за него. Я очень хочу, чтобы он был здоров. Чтобы он жил, чтобы он играл и ставил спектакли. Он имеет право работать с актерами, которые ему нравится? Имеет. Име-ет. Просто он не имел права позволять окружению топтать тех людей, которые не были взяты им в ту часть труппы.

– Я боюсь ошибиться... Я думала об этом... Но мне хочется предполагать, что ему так трудно говорить об этом оттого, что внутри он ощущает вину предательства по отношению к своим актерам и представить себе, что он этого не ощущает, я не могу.

– Ни в коем случае! Ни в коем случае. Сейчас уже наш театр совершенно другого направления, чем МХАТ имени Чехова. В основе – другое репертуарное направление. То, что мы свято верим в предпосылки, определенные основоположниками театра, и по этим предпосылкам работаем, – мы этим очень отличаемся от того театра. Столь активная и продуктивная работа сегодня является исключением. Сегодня очень много говорят, очень много болтают, очень много оскорбляют, очень много лгут и очень мало кто работает. Мы работаем и этим мы отличаемся от очень многих. И от того театра в частности. Плюс сейчас забыть, что ты был просто не допущен, а фактически выгнан, мы не можем, также как мы не можем забыть смерти тех актеров, которые так, оскорбленные и обиженные, ушли из этой жизни. Это было бы предательством по отношению к ним. Но самое главное – это непродуктивно ни для того театра, ни для другого, потому что все равно Олег Николаевич будет работать с теми актерами, которые ему близки. И это – закон творчества. Как бы искусственно не соединяли, отторжение все равно остается отторжением. И здесь ничего не поделаешь. Потом это же преступно устраивать такие эксперименты над людьми. Сейчас разъединили, потом соединили, потом опять разъединили, – по отношению к людям это преступление. Если бы не состоялись творчески и жалко искали бы какого-то пристанища - возьмите нас, возьмите, Христа ради, мы никому не нужны, мы ничего не умеем, - тогда можно было бы говорить об объединении. А существует мощный коллектив, не только актерский, но и остальные цеха тоже существуют, существует понятие подлинное, - на премьере "Трех сестер" я, например, это увидела: весь театр работал на идею спектакля, и одинаково самоотверженно. Отлично понимаю, что это такое - к юбилею восстановить спектакль, который поставлен в 40-м году. Если бы они не поверили в смысл этого возобновления, навряд ли бы они так работали. Поэтому все разговоры о соединении либо абсурдны, либо желание каких-то достаточно безответственных и легкомысленных людей устроить еще один громкий скандал. Ну, пускай они устраивают его на другой базе, но не на базе Художественного театра.

- С Табаковым это фактически невозможно, у него свои актеры, свой театр...

- Вы знаете, мне достаточно трудно и больших усилий стоит здесь соединять свою основную профессию с художественным руководством театра и с постановкой спектаклей. Моя задача сейчас сосредоточиться именно на этом. Поэтому самые заманчивые предложения, в том числе гастролей - допустим, в Америку и в Израиль меня приглашают каждый год, и я там никогда не была, мне было бы интересно поехать, - мне приходится отклонять. Существует то, что называется точкой приложения сил и я не хочу эту точку менять, потому что если я изменю эту точку приложения сил, я ничего не добьюсь.

- Если это аргументированно, то это не обидно, это очень помогает, потому что здесь уже выходят на уровень аргументированного спора. Можно спорить с интерпретацией, можно - с качеством существования актера, с мерой его органики, с мерой его вкуса. Это я все понимаю. Но не в пример сегодняшним статьям огульного охаивания. Причем иногда читаешь... Я очень редко это все читаю и от своих привычек я не собираюсь отказываться, - чрезвычайно редко это все читаю. И правильно делаю, потому что это, к сожалению, так же как и все остальное сегодня, подчинено законам рынка, - они вездесущи. Я отлично знаю, сколько платят а положительную рецензию.

- Вы знаете, актеры достаточно эмоциональны, следовательно, держать в себе какие-то обиды они не могут, и мы достаточно хорошо общаемся с актерами других театров. Они нас посвящают в это.

- Не знаю, может быть, как раз наоборот.

- Нет, об этом мы говорить не будем.

- Безусловно. Я не отрицаю этого... Тысяча зрителей и ты один. Изволь играть таким образом, чтобы было интересно, захватывающе, подключить их к автору нужно, убедить в настоящности твоей героини, - это достаточно сложно. После спектакля и заснуть-то невозможно просто. И когда после всех твоих усилий тебя пренебрежительно смахивают, либо еще пишут какое-то определение достаточно двусмысленное и безвкусное, то становится противненько несколько. Ну, во-первых, это несерьезно.

- Да. Очень красивое издание и хорошо, что это все вышло. Но если это настоящая энциклопедия, то там должны быть представлены имена всех людей, работающих в Художественном театре. Именно всех. Там выборочные имена, во-первых. А во-вторых, очень много имен, которые имеют весьма отдаленное отношение к театру. Я не поняла принципа тогда. Тогда не нужно называть это энциклопедией. Вот мы выпускаем альбом к 100-летию, но мы и называем это альбомом - "Наши любимые страницы в истории Художественного театра". Это то, что нам нравится, составленное по записям, по воспоминаниям, по актерским книгам, дальше включаем то, что делаем мы. Это крайне необходимо было сделать тоже. Но мы называем это альбомом и ни в коем случае не претендуем на научный труд. Энциклопедия - это научный труд и он должен быть безупречен... Исходя из тех самых принципов, по которым составляли мхатовскую энциклопедию, решили просто не увидеть, что очень большая актриса Георгиевская в содружестве с очень большим режиссером Андреем Борисовым, занимаясь очень серьезной темой и высоким автором, - с моей точки зрения, сегодня нашу отечественную литературу возглавляет все-таки имя Валентина Распутина, - я говорю о спектакле "Прощание с Матерой". Работа Георгиевской была событием, так же как и событием был сам спектакль. То, что в двухтомнике этого нет - крайне некрасиво. Это типично во времени, но это не делает этот факт менее страшным и безобразным.

- Юбилейный вечер это так или иначе – особая дата для страны. Все-таки существует первый театр страны и как бы его не уничтожали, как бы его не кромсали на куски, что бы с ним не делали, все равно существует заложенная в нас, в мхатовцах, общая идея, которую в нас заложили наши учителя. Где бы мы не работали.

Дайте спокойно работать - тогда все уляжется. Но это все соединено с общей обстановкой в стране. Три десятых процента от общего бюджета на культуру, - это страшно катастрофично и бесперспективно, безбюджетное существование. При таком положении театр будет занят добыванием на кусок хлеба и тогда он будет достаточно всеяден, а это для театра страшно. Так вот, пока все не изменится вокруг, до той поры и театра, примеру которого полагается следовать, не будет. Будет вот такая мука, которая существует сейчас, потому что все равно большие свершения могут быть только от соединения с высокой драматургией, а высокой драматургии тоже нет. Пока не платят достаточно драматургам, или писателям, им в голову не придет писать пьесы. Кто же будет писать просто в стол или за гроши? Никто.

– Нет. У меня нет времени на это. Я редко хожу. То, что мне интересно, я смотрю. Сказать, что мне доставило особую какую-то радость, что мне любопытно сегодня... Ну, из последних спектаклей, которые я смотрела, – это спектакль Романа Григорьевича Виктюка “Саломея”. Это отнюдь не мхатовское существование, не мхатовская форма, но это интересно, любопытно, динамично, профессионально, безусловно вызовет очень большие споры, но это позиция, это зрелище, об этом можно спорить, но на это интересно смотреть.

– Нет, пока я не выпустила свой спектакль, я специально не ходила и не смотрела. Последний спектакль, который я смотрела у них, - “Горе от ума”.

– Нет, сегодня совсем келейный круг общения, потому что на дружбу и на общение нужно время, а у меня его нет.

– Ну, конечно, мы всегда с ним общаемся.

– До публикации, нет. Он недавно ее прочел, мне позвонил и сказал, как книжка ему понравилась. Я очень удивилась, он вполне мог выйти и на другое определение, он достаточно изобретателен, он с юмором, но он очень искренне сказал, что ему понравилось. И я поняла, что он говорит правду и мне было очень приятно.

– Он приглашает меня все время на этот юбилей. Очевидно, я пойду, но со временем очень плохо, потому что мне нужно к нашему юбилею подготовиться достаточно серьезно, для этого тоже нужно время.

– Я не знаю, как он будет себя чувствовать, я буду очень рада, если он придет.

– Да.

– Вера в смысл серьезного зрелища, настоящего автора играть надо, необходимо пытаться воссоздать образ, понятие образа сегодня почти повсеместно отсутствует, воссоздание жизни человеческого духа, в художественном образе поданное, вот к этому мы стремимся. Это основной его постулат.

– Алексей Максимович Горький очень большой писатель, с этим фактом трудно спорить. И как бы его ни порицали сегодня, как ни осуждали, это не более, чем тявканье шавок на слона, потому что он все равно остается мощнейшей фигурой в нашей литературе и он самостоятелен. Сравнивать его с Антоном Павловичем Чеховым - это значит не уметь прочитывать текст. Более разных авторов представить себе сложно, представить, что гениальный Антон Павлович Чехов мог написать что-то приближенное к “На дне” очень сложно, просто невозможно. Так же как невозможно представить, что Алексей Максимович мог бы написать “Три сестры”. Может быть, они равновеликие, но очень разные. Я преклоняюсь перед Алексеем Максимовичем Горьким, как перед очень большим драматургом. И не только потому, что я имела очень громкий успех в его пьесе. Воспроизводя старый спектакль “На дне”, я очень много прочла литературы “окологорьковской” и непосредственно литературы под названием “Горький – драматург”, - он совершенно самостоятелен, он создал очень много ярких и очень интересных характеров. Это мало, кто может, мало, кто умеет. Сегодня сравнить с ним вообще никого невозможно, а то что пытаются каким-то образом... ну это, по-моему, Ходасевич начал и Берберова продолжила, - то, что касается его личной жизни...

– Ну, просить-то можно, но он, может быть, рассчитывал на порядочность, которую не нужно терять ни в какой ситуации, ну и рассчитывал напрасно. А говорить, о том, что скучный роман “Клим Самгин”... Да, вы прочтите! Это, во-первых, неоконченный роман, это черновик, но в этом черновике вы находите сотни характеров, но каких - каких мощных, каких разных. Что бы это была за книга, если бы он сумел ее доработать, мы не знаем. Я не говорю о том, что такое “Детство”, “Юность”, “Мои университеты”... Я в детстве прочла все это и до сих пор не перечитывала, а все помню. Надо так написать, чтобы в детстве прочел человек и вот до моего возраста помнил, и очень живо помнил. Я не говорю о его божественных рассказах, они необыкновенно красочны. Все что касается 19-го года, его газеты, они до сих пор же, “Несвоевременные мысли”, они если и выпущены, то очень малым тиражом и мало, кто знает. Но это же нужно, чтобы знали, что это такое - “Несвоевременные мысли”, и какая же у него шла активная борьба внутренняя, как он был смел и порядочен в этой ситуации, и сколько людей он спас. При этом он не забывал о главном предназначении и писал - всегда очень мощно и талантливо. Я преклоняюсь перед ним и любые порочащие его публикации воспринимаю как дурную политику.

– Но зато на финал.

– Да, на финал. Чтобы, так сказать, не выгнали... В пьесе “Версия "Англетер", - спектакль, скажу Вам честно, мне понравился, - но все-таки я в нем не мог не увидеть довольно для меня очевидный антисемитский оттенок. Неужели вы не почувствовали этого?

– Ну, а в чем это вы увидели?

– Ну, заподозрить меня в антисемитизме, - это абсурдно. Вы это отлично понимаете, и для меня это просто смешно, потому что, видит Бог, и видят все окружающие, чему не подвержена - тому не подвержена. Более того, наш театр является в этом плане примером и исключением, потому что любые проявления любого толка если они вдруг случайно у кого-то возникают, - мы от этого работника моментально освобождаемся, потому что мы знаем, что допустить малость хотя бы в битве национальностей, это значит погубить дело. Что касается финала этой версии, здесь автор Яковлев брал то, что известно по воспоминаниям, то, что известно по историческим фактам, по документам. Он же не мог написать иначе, он написал то, что существует в документах. Каким образом театр мог это изменить? Изменить фамилии. Их достаточно изменили, но факт тот, что - и по всем последним изысканиям и по версиям - Блюмкин приложил руку к этому, от этого факта же не уйдешь. Мы же не можем назвать какое-то другое имя. Но увидеть в этом антисемитизм нелепо, и это нужно очень желать меня обидеть и обвинить в том, в чем я не виновата.

– Он глубже играет, потом, он замечательно читает стихи. У него найден нерв, очень хороший, точный нерв болевой.

– Нет, вы знаете, оно бы было, потому что меня достаточно тронула ваша настойчивость. Вначале она достаточно меня раздражала, а потом тронула, и я подумала, что я вас чересчур обидела, поэтому я согласилась на это интервью, потому что мне не хочется вас обижать совсем.

– Спасибо вам.