Первая премия
Первый подарок, который так или
иначе пришелся кстати, то есть к
грядущему юбилею, Татьяна Васильевна
Доронина получила на Тверской, в
мэрии, где накануне Дня города ей
вручали премию Москвы в области
литературы и искусства. Деньги - не
очень большие: каждая премия - 150 тыс.
руб., а тут ее еще и поделили между
Дорониной и народным артистом России,
актером Театра Российской армии
Николаем Пастуховым, минус
подоходный налог... Но в данном случае
деньги - не главное. Важен сам факт,
важна формулировка: "за исполнение
ролей последних лет и большой вклад в
развитие отечественного
театрального искусства и
кинематографа". Комиссия по
премиям и жюри, возглавляемые
Владимиром Андреевым и Сергеем
Есиным соответственно, воздали
должное и одновременно не покривили
душой. Наградили за то, что награды
действительно достойно, а
дискуссионную сторону ее творческой
деятельности, режиссерскую, оставили
"на потом". В конце концов премий
нынче - тьмы, и тьмы, и тьмы...
На церемонии награждения в мэрии
Москвы вдруг выяснилось, что у
Дорониной эта премия - едва ли не
первая. Она рассказала, как сначала
не дали ей то ли Ленинскую, то ли
Государственную премию, поскольку за
год до того ту же премию получил
Товстоногов, а давать премию одним
актерам и обойти постановщика
показалось неудобно. Потом не дали
премию за работу в кино, кажется, за
"Три тополя на Плющихе". Тоже
выдвинули и не дали, хотя картину
посмотрели 26 миллионов зрителей и по
опросу "Советского экрана"
Доронину назвали лучшей актрисой 1968
года.
Про ад
Доронина вообще - из тех, кто умеет
обаять и очаровать любого, когда ей
того захочется (как умеет в одно
мгновение настроить против себя, с
царственным высокомерием
отвернуться или пройти мимо). Но тут
она была в том "цветаевском"
настроении, когда "нравится, что
можно быть смешной, распущенной и не
играть словами". Вспомнила про
близкую круглую дату и выразила
надежду, что эта премия не просто
подарок к юбилею. В демократической
манере поздравила всех остальных
лауреатов. Не теряя достоинства,
поблагодарила московские власти,
традиционно благоволящие ее театру.
Не за премию, прежде всего - за
восстановленный храм Христа
Спасителя. Вспомнила, с каким ужасом
проходила прежде мимо бассейна "Москва",
откуда всегда поднимался страшный
пар и в котором, как запомнилось
Дорониной, почему-то всегда купались
негры, и эти черные головы над водой и
всегдашний пар рождали в голове
актрисы образ преисподней, ада,
который ждет ее за ее грехи.
Последние слова - как будто прямая
цитата из "Вишневого сада", из
сыгранной ею Раневской.
И вот справедливость восстановлена,
храм стоит на своем месте. Можно
безбоязненно пройти мимо и
перекреститься. Ничто не напоминает
об адских муках.
Конечно, с канонической точки
зрения сам род ее занятий - театр -
дело не богоугодное. Но, если можно
так сказать, во всем остальном - в том,
что касается творчества, сцены,
выбора репертуара, трактовки
известных пьес, она старается
следовать этим самым канонам: в
финале недавно поставленных "Униженных
и оскорбленных" герои выходят на
сцену в строго определенном порядке:
чистые, то есть униженные и
оскорбленные - из храма и
останавливаются подле него, а
унижающие и оскорбляющие такого
спасения не получают.
Татьяна Доронина любит приводить в
пример данные о посещаемости своего
театра, всегда высокие. И все нападки,
все уничижительные эпитеты,
разгромные статьи разом
обессмысливаются, превращаются в
ничто. Залы на многих ее спектаклях
действительно полны. В определенном
смысле ее театр - такой же осколок
прежнего устойчивого мира, какой -
искусственным путем - пытаются
сохранить, удержать герои фильма "Гуд
бай, Ленин!", который в эти дни
выходит в российский прокат. В кино
неимоверные усилия предпринимались,
чтобы не волновать тяжело больную
маму. Во МХАТе имени Горького публика
получает те самые эмоции и слышит те
слова, которые ей также необходимы,
чтобы сохранялось ощущение чего-то
незыблемого и, может быть, вечного.
Знаменательно, впрочем, что успех,
который выпал на долю пьесы Виктора
Розова "Ее друзья", наивной
мелодрамы конца 40-х, некоторое время
тому назад поставленной в
доронинском МХАТе, подтолкнул еще
десятки российских театров
обратиться к розовскому наследию. И с
легкой руки Дорониной "Ее друзья"
снова, как 50 лет назад, идут по всей
стране.
Юбилей
Юбилей она перенесла. Празднование
назначено на 25 января, в Татьянин
день. Даже открытие сезона назначено
на 16 сентября, чтобы избежать
возможных "совпадений" и
непредумышленных чествований. "Вот
сейчас пройдет это семидесятилетие",
- говорит она, смеясь и совершенно не
стесняясь "круглых чисел". А с
другой стороны - чего скрывать? Когда
глядишь на нее, сразу вспоминаешь
диалог из старой пьесы Саймона.
Супруги, долгое время прожившие в
добровольной разлуке, при встрече
обмениваются комплиментами. Она
говорит: "Ты выглядишь прелестно".
И слышит в ответ: "И ты выглядишь
прелестно". И тут же получает "пощечину":
"Нет, это ты выглядишь прелестно. А
я выгляжу - сногсшибательно!"
Доронина выглядит действительно
сногсшибательно.
А перенос юбилейных торжеств
объясняет весьма прозаически: "Я
не могу громко праздновать день
моего рождения и делать это радостно.
У меня день рождения связан с 10
сентября, это дата смерти моего отца,
13 сентября отец был похоронен. Это
для меня нерадостные числа. Поэтому
принимать поздравления я не считаю
возможным, и не вывести мне даже со
всеми актерскими играми себя на
какое-то настроение, чтобы всем было
приятно любое застолье. Поэтому я
решила, что лучше всего это все
подготовить к Татьяниному дню - дню
моих именин - 25 января. Тогда сделать
и юмористическое представление, и
большое застолье. Это будет и
справедливо и хорошо, и я никого не
буду удручать своим отвлеченным
видом".
Переходящее красное
знамя
Сегодня она выглядит еще и
победительницей, поскольку даже
двухлетней давности газетные
нападки на ее театр вылились в
очередное признание и в обещания
дополнительного финансирования. Но
это не значит, что что-либо стерлось
из памяти или забыто: "Чтобы прийти
в себя после очередного нажатия чьей-то
лапки, нужно было приходить в себя. От
боли надо отдыхиваться, лежать и
тяжело дышать. Как после ударов под
дых человек лежит и дышит, чтобы
привести дыхание в норму после боли.
Так вот и театр периодически
отдыхивался от этой боли. Театр,
который оказался с тремя спектаклями,
с деморализованной труппой, потому
что, пройдя через унижение раздела,
люди не могли прийти в себя, - почему
их, собственно, не взяли в свой театр.
Они прекрасно играют, они не лентяи, в
основном работяги со знаниями, с
опытом, с замечательной манерой
работы, со вкусом, с чувством меры и
хорошей мхатовской школой. Их почему-то
не пускают в свое здание, которое
было для них домом. Они приходили в
себя.
Мне было легче - у меня был выбор.
Ефремов меня звал к себе - я просто не
пошла. Момент самолюбия меня касался
меньше. Но здесь надо было собраться,
не терять зрителя, восстановить "отработанные"
спектакли, от которых остались
декорации. "Валентин и Валентина"
с новым составом, "На всякого
мудреца..." с новым составом, "Последний
срок" Распутина, "На дне"... Это
все надо было сделать в очень
короткие сроки - в три месяца. Мы все
это восстановили, запустили в первый
же сезон. Тогда существовало еще
нормальное Министерство культуры,
шел 87-й год, в конце которого нам
радостно вручили знамя, как лучшему
театру по показателям. По количеству
зрителей, по количеству спектаклей.
Мы бы получали это знамя и дальше,
если бы не изменилась структура, так
или иначе связанная с идеологией".
Поваренная книга для
героини-проститутки
Доронина - из тех, кто действительно
может сыграть и поваренную, и
телефонную книгу. Достаточно
вспомнить, как в "Старшей сестре"
она читала отрывок из статьи
Белинского про "любите ли вы театр",
чтобы понять: у нее любой текст, любая
история превратится в историю о
любви. Она даже проститутку в пьесе
Александра Гельмана "Скамейка"
сыграла не работницей коммерческого
секса, а влюбленной - в точном
соответствии со взглядами на эту
профессию великой русской
литературы. По легенде, кстати, она
этим и добилась разрешения на
спектакль - тогдашнего министра
культуры Демичева Татьяна
Васильевна убеждала, что сыграет
любовь. И - не обманула.
Театром она живет, театр отнимает
силы и одновременно дает: "Получаешь
в ответ только тогда, когда сумеешь
что-то серьезное и интересное дать,
эмоционально включить, а это
чувствуется не только по тому, как
зрители вдруг замирают, как точно
реагируют, - знаешь, здесь они должны
заплакать, здесь захохотать, здесь
мило улыбнуться и т.д. Я - хозяйка, я
веду, у меня своя партитура, и они
слушают меня и идут за мной. Это -
подлинный профессионализм. Я
довольна, что нахожусь на этом уровне
профессионализма. Накопление этих
маленьких актерских радостей и
торжеств, очевидно, и дает ощущение
того, что ты иногда получаешь больше,
чем даешь".
Две столицы
Иногда кажется, что в Питере ее
любят по-прежнему больше, чем в
Москве. Овацией встречают в родном
БДТ, и вот недавно - в Петербурге,
снова не в Москве - Юрий Темирканов
пригласил ее в филармонию, и при
переполненном зале Доронина читала
Цветаеву и Есенина - "простите, с
огромным успехом". В Москве ничего
подобного ей не предлагают.
Спрашиваю: "У вас же есть свой МХАТ
имени Горького?" - "Я не могу
использовать театр, которым руковожу.
Нет, не могу я это делать. Потом, я
достаточно устаю".
Умение играть, в смысле - руководить
залом, вить из него веревки и все, что
ей заблагорассудится, сочетается в
Дорониной с наивной, даже детской
верой в облагораживающую силу
искусства. Может быть, даже в
святость искусства, во что, к слову,
верили и основатели Художественного
театра.
Хотя про театр - про жизнь за
кулисами - она тоже все знает, не
может не знать. На мой вопрос о
возможности найти в театре друзей
отвечает серьезно: "Когда не
руководишь театром, возможно. Но надо
быть все время на страже. Потому что,
поговорив очень искренне с кем-то из
друзей сегодня - так, что ты
откроешься в этой искренности и в
своей боли, - ты не можешь быть уверен
в том, что на следующий день об этом в
извращенном виде не узнает энное
количество твоих коллег. И начнут
тебя шантажировать, ударяя по
больному месту с большим
удовольствием. Когда я пребывала в
БДТ, я не отдавала себе отчета в той
степени защиты, которую мне
устраивал Георгий Александрович
Товстоногов, не понимала, что он
защищает меня от очень многого,
потому, может, была не готова
оказаться вдруг беззащитной в очень
агрессивном коллективе МХАТа. Не
потому что МХАТ обладал высокой
степенью агрессии - такой степенью
обладают все театры, они еще хуже, во
МХАТе хоть это делали не столь явно.
Страшно, но не столь явно и грубо, а в
других театрах - грубо, невежливо".
Еще раз про любовь
Подбирая эпитеты к ее имени, все
равно "упираешься" в слово "великая".
Великая - среди других великих
товстоноговских актеров. Великая и
потом, в ролях, которые сыграла у
Гончарова. У Ефремова - все больше
перебивалась "с хлеба на воду".
Но даже и в мелочах сумела найти и
сыграть свое. Когда говорят о
Дорониной, всегда отмечают
чувственность ее героинь. Сегодня
предпочитают писать и говорить -
сексуальная, ищут быстро сменяющих
друг друга претендентов на звание
новых секс-символов, но Дорониной,
конечно, чужды такие слова.
Рассказывая о том, как сейчас
репетирует пьесу Вампилова "Прощание
в июне", она говорит: "Это -
студенчество 60-х годов, время автора -
Вампилова, и время моего
студенчества. Прошло сорок пять лет,
сегодня - совсем другое студенчество.
Им неведомо, они не могут понять,
почему вампиловские сокурсники и сам
Вампилов по ночам стояли за
пластинками-гигантами с записями
симфоний Бетховена и Шостаковича.
Они не понимают, почему столь изящные
стихи у Вампилова и почему они так
похожи на стихи Есенина. Наше
поколение занималось поэзией не
потому, что надо было заниматься по
литературе, а потому что была
душевная потребность, необходимо
было слушать эту музыку стиха,
постигать высокие смыслы, изложенные
в столь изящной и совершенной,
доступной и ясной для ума и для
сердца форме. Если можно
охарактеризовать студенчество нашей
поры в какой-то мере с
идеалистическими воззрениями, то
сегодняшнее студенчество более
рационально, - чувствуют скудно и
достаточно низменно. Мне нужно
отвести их от этой низменности и
вернуть к понятию любви, красоты
поэзии, чтобы они никогда не говорили:
"Хочу заниматься любовью",
понимали пошлость и глупость этой
фразы и прочее, и прочее..." Я
спрашиваю: "А как же говорить?" -
"Люблю, люблю... Пойдем займемся
любовью - это что, физические
упражнения? Это низменно, неужели
непонятно, что это пошло? И это стало
общим местом. Вы заметили, сейчас
много общих мест - привыкли говорить
формулами. Это постыдно, потому что
первый основоположник
Художественного театра
Станиславский призывал ни в коем
случае не говорить формами,
придуманными другими людьми, это -
оскудение вашего разума, вашей
фантазии. Обязательно ищите свои
формулировки, не менее точные и
прекрасные. Повторять тысячу раз
повторенное - это унизительно".
