И.С. РИСКУЮ сразу
нарушить правила интервью и первой задать
вопрос. Что тебя, представителя совсем
другого поколения, как журналиста, как
театроведа, историка театра, - что тебя
интересует в фигуре Ефремова? Второй вопрос:
что, с твоей точки зрения, может
интересовать газету и ради чего газета
готова дать для такого разговора место?
Третий вопрос: что в фигуре Ефремова
сегодняшнего читателям газеты, каким вы его
представляете, может быть интересно
настолько, что он развернет эту полосу?
Г.З. Что меня в нем не
то что привлекает, а сразу, с первой минуты
завораживает - неважно, вижу ли я его в двух
шагах от себя или по телевизору, или слышу
по радио, - это масштаб личности. Обаяние, не
только человеческое, хотя в первую очередь
я, как и остальные, реагирую именно на
человеческое его обаяние. Но еще и обаяние
человека, которого сопровождает шлейф
легендарного прошлого, собирателя театра,
строителя театра, и который сегодня отчасти
благодаря этому прошлому остается
авторитетом в результате не только
театральным, но и человеческим. А
авторитетов сегодня немного, поскольку на
смену эпохе авторитетов пришло время
экспертов. Привлекает и манит невероятное
по нынешним временам постоянство Ефремова -
будь то театральное постоянство, с каким
Олег Николаевич возвращает на сцену
Виктора Сергеевича Розова, пусть теперь уже
не как автора собственных пьес, а автора
переделок, инсценировщика малоизвестного
эмигрантского автора или прозы Гофмана, или
постоянство политическое, заставляющее
Ефремова и сегодня открыто оставаться
горбачевцем, когда многие давно
переметнулись к новым вождям. Искренность и
доверчивость при крупности натуры, что
сегодня звучит как нонсенс, поскольку
добиваясь, тем более добившись, первых
ролей, мало кто может позволить себе быть
искренним и доверчивым. А Ефремов,
оставаясь одной из первых фигур в нашем
театре, не потерял этих человеческих
свойств. В наше время девальвации личностей
Ефремов остается таким одиноким...
Может быть, то, что я
сейчас скажу, покажется более чем
несвоевременным, даже жестоким, но, по-моему,
это существенно в ответе на ваши вопросы.
Некоторое время назад, трудно смиряясь со
смертью Юрия Никулина, я начал думать,
осталось ли рядом хоть сколько-то чужих
людей, потеря которых станет переживаться
болезненно лично, трагически. Кого будет по-человечески
жалко. Ефремов - один из двух или трех...
И.С. Кого страшно
потерять... В самом деле.
Но я сказала бы о том же
самом чуть-чуть иначе. О грозящей и, кажется,
уже произошедшей потере. Исчезают не только
люди, достойные любви, - исчезает привычка к
любви, потребность испытывать это чувство и
распространенность его вовне, за круг
домашних.
Народ пропадает, когда
народу некого любить и когда он
разучивается любить своих.
Раз уж ты начал с этой темы,
давай посмотрим: отчего так плакали по Юрию
Никулину? Он давал возможность любить его.
Было за что. Слезы по Никулину - это не
только слезы по таланту, хотя, что и
говорить, актер был милостью Божьей.
Вылилось все, что недоплакали, когда
провожали Евгения Леонова, все то, что
недоплакали, когда уходил Анатолий Папанов,
все то, что недоплакали, когда не стало
Евстигнеева, и так далее и так далее, вдруг в
последнюю минуту вылилось на последнего
уходящего. Заплакали оттого, что испугались:
что же это с нами? кого же нам теперь любить,
мы ведь разучились...
Олег Николаевич Ефремов -
личность действительно замечательная тем,
что он был рожден вызывать к себе любовь. Он
- концентрирующий, призывающий к себе
человек. Даже такое, в общем, весьма
саркастичное, совсем не доброе, совсем не
воплощающее собою "образ любви"
существо, как Людмила Стефановна
Петрушевская, взявшись рассказать о
Ефремове, вспоминает, как она восприняла
его в одной из первых его ролей - в роли
Кости Полетаева в "Странице жизни". Вот
тот, кого сейчас мы все полюбим.
Я начала с вопроса: "Что
он - Олег Ефремов - для тебя?" Казалось бы,
у тебя должны быть какие-то совершенно
другие линии притяжения, - как сказал бы
Гамлет: "Нет, матушка, здесь есть магнит
попритягательней". Выясняется, что
магнита попритягательней в сегодняшней
театральной жизни, да и вообще в жизни не
находится.
Кстати говоря, кризис
политической нашей жизни - это еще и кризис
невозможности долго любить. Человек,
которого ты начинаешь любить, так быстро
делает такой вольт и такой финт ушами, что
начинаешь думать, что он сволочь, а ты -
дурак. Вряд ли при этом крепнет любовь.
Г.З. Я думаю, что для
вас имеет значение и история жизни,
прожитой рядом. Если относиться к слову "рядом"
как к понятию, оно подразумевает некоторое
отстранение, дистанцию, необходимую для
наблюдения. Необходимую, чтобы разглядеть
историю. Или - ее отсутствие. Ефремов -
человек с историей (в цветаевских терминах,
разделявших поэтов с историей и поэтов без
истории). И этим он снова одиноко
противостоит всем нынешним первым,
оказавшимся на вершине одним прыжком,
выскочившим вдруг в первый ряд. И кстати,
страсть сегодняшних политиков к мемуарам,
написанным "на посту", на мой взгляд,
объясняется еще и простым желанием эту
самую историю, как баронский титул, купить,
присочинить, наскоро пришить, как
отсутствующие, но вдруг ставшие
необходимыми фалды.
И.С. Есть люди, над
которыми рука Господня. Ефремов из их числа.
Рука Господня спасла его, когда после
выпуска он не попал во МХАТ образца 1949 года.
А ведь еще студентом репетировал рольку в
"Зеленой улице". И все шло к тому, что
возьмут в труппу. Потом показалось, что
больно он похож на Алешу Покровского,
которого точно брали. И Ефремова не взяли.
Что с ним было бы, если бы
не рука Господня? Разделил бы судьбу многих
своих сверстников и соучеников? В той же "Зеленой
улице" играла актриса Ростовцева, - кто ее
сейчас знает? Кто признается сегодня ей в
любви? А начинала она прелестно, так же, как
прелестно начинала Валентина Калинина,
красавица Юрьева, рожденная для изысканных
чеховских ролей Анастасьева. Это все люди,
жизнь которых была промолота ужасными
жерновами эпохи, промалывавших весь
Художественный театр. Старшие выскакивали
более или менее обрубленные или измученные,
но все-таки сохраняя свою репутацию, а
молоденькие превращались во что-то совсем
иное, чем было им назначено судьбою и для
чего набиралась эта студия. Там были
прекрасные наборы, - они были красивы,
другого даже формата, чем актеры,
главенствовавшие тогда на сцене
Художественного театра. У них была другая
кость. Та тонкость кости, которая была в
Олеге Николаевиче.
Олег в юности был вылитый
молодой борзой пес, такой он был худой,
поначалу некрасивый, как некрасив поначалу
щенок борзого, а потом весь устремленный
вперед; поразительное существо,
воплощенная чуткость, ожидание сигнала к
бегу, и бег - великолепный, и удар грудью,
сбивающий волка.
Ефремов из всех актеров
Художественного театра старшего поколения
увлекался больше всего Добронравовым и
просто, почти наивно, а в то же время глубоко
профессионально задал ему вопрос: "Как вы
добиваетесь того, что так пронзительно, так
завораживающе действует ваш взгляд на
партнера?" И тот ответил абсолютно
всерьез: "Я на доли миллиметра, чуть-чуть
приближаюсь к человеку". Это только актер
может понять. Действительно, так: вы как
будто стоите неподвижно, но на доли
миллиметра наступаете на партнера, и это
дает нарастающее соприкосновение взгляда.
В Олеге было что-то другое, - не знаю,
двигался ли он вперед на доли миллиметра
или, наоборот, чуть-чуть отступал назад,
чтобы звать за собой собеседника. Я
подозреваю, что у него контрприем: в момент
общения он чуть-чуть отступает, как будто
подманивая. Хочется подойти к нему ближе,
хочется, чтобы он тобой немножко
распорядился, чтобы он дал тебе какой-нибудь
приказ. Та же Петрушевская замечательно
вспоминает, как хотелось, чтобы он послал
тебя за папиросами. Совершенно верно. Как в
уличной компании, когда появляется главный
человек и обожаемой своей мелкой "шестерке"
говорит: "Принеси пачку". И дает денег,
разумеется, - это не наглое распоряжение. И
ты бежишь за сигаретами.
У него есть, правда,
мучительное свойство. Отдавши приказ
относительно сигарет, он довольно быстро
забывает, что ему нужна эта пачка. Ты принес
ему, держишь, а он давно уже выкурил другую.
Такая вот особенность, такой вот оттенок.
Это в природе его обаяния... Ты ему нужен не
очень надолго. Но в тот момент, когда он
послал тебя за сигаретами, ты очень
счастлив.
Г.З. Я думаю, что
счастье это происходило еще и оттого, что
Ефремов, лицо которого - это лицо человека
нашего двора, лицо, может быть, рабочего,
недаром среди прочего за ним закрепилось
амплуа социального героя, - если и звал за
собой, если куда и посылал, то не на дурное
дело. Правда, когда я однажды назвал его
добрым, он сказал, что он не добрый, а
справедливый.
И.С. Прелесть
совершеннейшая еще и в том, что он посылал
тебя не за сигаретами и не за "пойди туда,
не знаю куда, принеси то, не знаю что". Он
тебя звал служить, и в нем самом была такая
замечательная доля служения тому общему,
что объединяло его со Станиславским,
которого он любил, и с Немировичем-Данченко,
которого он не любил и не любит до сих пор,
со всеми строителями Художественного
театра от Саввы Морозова до Стаховича и
кого угодно, со всеми людьми, которые делали
этот театр... Он до такой степени хочет
использовать себя и тебя, отдавшись самому
и вовлекши тебя, - хочет использовать себя и
тебя для дела, которое нормально можно
называть делом добра. Это человек, с которым
хочется защищать тот участок фронта, на
котором сражается лейтенант Иванов, -
дальше этого рубежа я отступать не могу, и
вы не заставите меня отступить; я останусь с
ним здесь. И убьют нас тут или не убьют - до
последней минуты будет прекрасно, потому
что мы будем делать то, что надо делать. Ему
было дано благословенное свойство знать,
что действительно надо делать. В разное
время - делать разное.
Ефремов - человек,
прекрасно понимающий и свои заблуждения, и
свои ошибки. При необыкновенном упорстве в
нем присутствует и необыкновенная гибкость,
которая есть опять же в борзом. Борзой пес
ведь несется, необыкновенно легко меняя
направление, - хильнет тот, за которым он
гонится, и он хильнет, хильнет не в дурном
смысле слова, а в смысле гибкости. Он - как
стрела, но стрела, которая сама собой
движется, может остановиться, сменить цель.
Живая стрела.
Ну, если менее красиво и
менее драматично: Ефремов - человек, без
которого жизнь станет настолько скучнее, ну
настолько беднее, ну настолько хуже, что
просто страшно.
Меньше всего я вижу
сегодня его значение в том, что ему удалось
возродить Художественный театр. Хотя давно
пора разобраться в том, что он успел сделать
после своего прихода в 70-м году и что
недооценено ни критиками, ни историками (а
те годы уже принадлежат истории). Хоть
состав труппы, им собранной, перечислить. А
режиссеры? По-моему, после Станиславского
не было такого храброго человека, который к
себе в дом, где ты - хозяин, привел другого
человека, прельстительного, богатого. Как
Станиславский объявил себя помощником
позванного им режиссера Крэга, Ефремов
открыл двери для соперников. Откуда было
это васькобуслаевское - "вали к Ваське на
широкий двор"? К нему в театр пришли,
повторяю, не только актеры, что, в общем,
понятно - хозяину театра собирать актеров.
Не только Андрей Попов, или Александр
Калягин, или Олег Борисов, или позже
пришедший Смоктуновский. При том, что он сам
тоже актер и должен был иметь какую-то
ревность к этим людям.
Но каково хозяину театра
ввести людей, которые могут, как говорится,
затмить хозяина мощью режиссерского
воображения или обаяния? Кто только не
пришел в это время в стены Художественного
театра! И Анатолий Эфрос, поставивший здесь
неожиданно свободные, фантазийные свои
спектакли - "Тартюф", "Живой труп".
И Темур Чхеидзе - "Обвал" был суров,
существен. И Лев Додин, который не только
переносит в театр Ефремова свой спектакль
"Кроткая", редкостный по мощи, по
остроте, по новизне артистической техники,
по своеобразию нравственной проблематики (абсолютно,
кстати, никем не разобранной), но и ставит
поразительный, грандиознейший спектакль
"Господа Головлевы". Это не только
энергичнейший "Вагончик", одна из
самых совершенных работ Камы Гинкаса,
дающая, во всяком случае, основы всем его
дальнейшим опытам, дающая какой-то упругий
плацдарм, от которого они пружинисто
отталкиваются. Анатолий Васильев, который
ставит "Соло для часов с боем".
Эти спектакли не оттерли,
но высветили то, что делал сам Ефремов: и
жестких, резких "Последних", и
грандиозный спектакль "Иванов" 76-го
года, и "Чайку" 1980-го, завораживающую,
глубинную, тонкую, возвращающую поэзию
Чехова после всех игр в жестокого Чехова, в
абсурдного Чехова. Все это были работы,
поднявшие МХАТ на уровень, на котором он не
бывал с середины 30-х годов. Будем же
правдивы: Ефремов практически вытащил
Художественный театр из той дыры, в которой
он пребывал к 70-му году. Вернул в этот театр
то, что ему, Ефремову, самому присуще -
крупность мысли. Я даже не тороплюсь
сказать - крупность художественной мысли.
Нет, просто крупность мысли, крупность
восприятия человеческих отношений, жизни,
которая - такая путаная штука... И как он ее
не боится?! И отсюда его дар, гений и
мученичество реалиста, потому что для того,
чтобы в этом разобраться, нужно прежде
всего ее видеть не смещенной художественно,
не преобразованной сценической игрой,
фантазией и так далее, - это все придет, и
этим всем он одарен, и у него были такие
прекрасные спектакли - вспомнить хоть "Назначение",
да и начинал он со спектакля "Димка-невидимка".
И все же сила и национальная пленительность
и национальная значимость этого художника -
в бесстрашном ощущении реальности жизни,
которую надо сначала увидеть,
почувствовать, воспринять в формах,
адекватных жизни, а дальше уже играть. Не
начинать сразу - ведь очень часто
художественная игра возникает от страха
перед нехудожественностью жизни, перед ее
некрасотой, перед ее неорганизованностью, -
и в этом смысле любовь Ефремова к
Станиславскому - еще и абсолютно
наследственная любовь к тому, чем этот
художник, то есть Константин Сергеевич, был
мощен и жив: органическое ощущение, что
жизнь сама по себе имеет гармонию, что жизнь
сама по себе может выстроиться в нечто
целостное и красивое и что наша задача -
понять эту ее гармонизованность внутри
себя, раскрыть, донести, передать через
гармоничность и ясность собственного
художественного видения. Не балуясь с нею, а
выявляя ее собственную красоту и баловство,
не играя с ней, а постигая ее игру и
передавая ее как игру художественную,
театральную.
Это один и тот же человек -
Ефремов, столь доверяющий поэзии жизни, и
Ефремов с его клеймом "социального
художника", Ефремов, о котором говорят,
что он был рожден выводить на площадь полки...
Наверное, и вправду мог бы - слава Богу, не
этим занялся. Это один и тот же Ефремов - с
его неприятием социального устройства и с
его умением считаться, поворачиваться,
выкручиваться. Он имел все на свете, он и
Герой Социалистического Труда, и лауреат
всех премий и званий, - он это все получил и
обо всем мог бы сказать, как говорил в его
спектакле "Чайка" Андрей Алексеевич
Попов, дивно игравший Сорина: "Хотел
стать действительным статским советником и
стал" - "Этого я никогда не хотел, к
этому я никогда не стремился. Это вышло само
собой".
Честолюбив? Конечно. Кому-то
запала его фраза, сказанная в юности: "Буду
главным режиссером Художественного театра".
На последнем туре конкурса при поступлении
читал "Желаю славы я, чтоб именем моим
была бы ты окружена всечасно...". Сам он
комментирует сегодня, как читал: рвался по
прямой линии в этом пушкинском
стихотворении. Желаю славы Я, - славы, не
ради любимой, не для тебя, для себя. Аппетит
к жизни, который тут совершенно неуместен.
Сегодня у всех есть аппетит к деньгам, к
власти, какое-то время назад - к поездкам, а
он обладал не аппетитом к жизни, - просто в
нем была жизнь, много жизни. Необыкновенное
очарование жизни в нем было. Было и, по-моему,
остается.
Г.З. Очарование жизни -
да. Это может привлечь. Но не меньше манит в
нем сегодня другое. Позволю себе
предположить, что значение личности
Ефремова было бы меньшим, если бы не был
таким очевидным, таким неприкрытым
драматизм или даже трагизм не только
сегодняшнего положения Ефремова-организатора
и режиссера, вынужденного руководить
театром в самый трудный момент его
столетней истории, - тут драма судьбы,
которая перерастает размеры расхожих
сегодняшних жанров, будь то светская
хроника или мемуары на скорую руку. Вот эта
неукладываемость в сегодняшние рамки
наверняка делает сегодня его жизнь
мучительной.
И.С. Я думаю о его жизни
в театре как-то примитивнее. Мне думается,
что Ефремов не любит никого заставлять. Ему
неинтересно придумать гениальную мысль,
которой он подчинит актера. Он любит
понимание, только его и хочет. Я до сих пор
вспоминаю, какие замечательные мысли
предлагал Ефремов и художнику, и всем
прочим как режиссер "Бориса Годунова".
Как он объяснял, что ему не хочется черного
бархата истории, как ему хочется
необыкновенно богатой пестрой жизни, в
которой женщине нельзя было выйти
ненабеленной и ненарумяненной.
Необыкновенная яркость и расцвеченность
мира, из которого выходит и Борис, и Варлаам,
но и бешеная Марина, но и простодушный,
необыкновенно серьезно думающий Пимен.
Ефремов не хочет своей волей собирать
спектакль, он хочет, чтобы спектакль
собрался, как компания. Так же хотел он,
чтобы труппа собралась, чтобы люди
соединились. В этом смысле он, конечно,
человек, выпадающий из нашего времени,
которое этого не умеет, а может быть, даже и
не хочет.
Это были действительно
абсолютно счастливые дни, когда люди вокруг
него собирались. Он не хочет никем
командовать, посылая за пресловутой пачкой
сигарет. Он просто любит саму компанию, ждет,
что его посыл что-то шевельнет в человеке,
на которого этот посыл направлен, - ведь
надвигание на человека или отстранение от
него ждет встречного взгляда. А встречает,
простите, тупые, не любящие, разучившиеся
любить гляделки. Наверное, он сам в этом
виноват. Вероятно, надо лучше выбирать
окружение: слишком долго и слишком часто
ему заглядывали в глаза, имитируя любовь.
Вот где бы ему вспомнить о наследстве
Станиславского и сказать "Не верю!" - не
на сцене, а вот когда за тобой ходит такой
человек, ну врет же он все тебе, хвостом
перед тобой виляет, но ни одной из твоих
мыслей он не знает и не любит цели твоей,
которая, в сущности, есть цель благородного,
чистого и высокого продления национальной
жизни России, - ну не понимает он этого,
чихал он на тебя, на Россию и на все вместе,
только бы ему самому в том Художественном
театре, в котором он сейчас служит, было
удобно, уютно, комфортно, богато и так далее
и так далее. Не разглядеть этого трудно. Он
плохо разглядывает людей, - это да. В этом
смысле он - Иван-дурак. А что, Иван-дурак так
в одну минуту понял, что братья коников
свели? Он-то ведь кричит: "И какой вас черт
украл?", когда исчезают его златогривые
скакуны, на что Конек-Горбунок весьма
благоразумно ему отвечает: "Ты на черта
не клепи, братья коников свели". Ефремову
ужасно не хватает такого Конька-Горбунка,
который бы ему вот так спокойно все мог
объяснить про коников...
Еще о чем надо сказать,
если уж дорисовывать облик Ефремова. Я его
помню в "Недоросле": лучшего
Митрофанушки не бывало. Ефремов ведь
прекрасно понимает варианты национального:
с одной стороны, это танкист Иванов, который
будет сражаться до последнего и на котором
стоит вся Россия и вся земля, и вся армия, и
Иван-дурак со всеми его замечательными
возможностями и легкостями. С другой
стороны, он прекрасно понимает и юного
Скотинина, которого он играл безумно смешно,
с большим детским бантом, с сонными и
радостными глазками сволочи. Иногда
Ефремов даже пережимает, когда начинает
искать отрицательные варианты
национального характера, как, допустим, в
роли дядюшки в спектакле "Старшая сестра".
Это был унтер Пришибеев в домашнем варианте.
Евгений Лебедев играл ту же роль тоньше,
нежнее и трогательнее в своих заботах о
племянницах. Но как замечательно Олег еще
студентом сыграл в одном из ранних
рассказов Чехова помещика, который от скуки
истязает француза-гувернера, заставляя
восхищаться русской горчицей и так далее и
так далее, - такого гнусного националиста-истязателя.
Где он это находит? Уж, конечно, не в себе.
Это - поразительная наблюдательность,
поразительная чуткость к жизненному
материалу, необыкновенное внимание к самой
фактуре жизни в ее пестроте, необычайная
догадливость.
Я думаю, необычайное
обаяние Олега Николаевича заключается в
том, что он воплотил в себе положительный
вариант русского национального характера.
В каждом национальном характере, если
верить Лихачеву и многим другим, существует
два варианта и множество вариаций между
ними, - так вот мне представляется, что,
включив довольно много отрицательных
свойств русского национального характера,
Ефремов все-таки воплощает собой настоящий,
удивительный, необыкновенно пленительный
положительный национальный характер.
В Ефремове замечательно
скрестилось и бузулукское происхождение с
трехэтажной мельницей, которая была
построена в 1910 году и сгорела в 1920-м, и тень
воркутинских лагерей, и московский
знаменитый дом Коровиных, построенный в
1911-1912 году с великолепными квартирами,
превращенными в коммуналки, на углу
Староконюшенного и Гагаринского переулков.
Где-то поблизости, через переулок, - и дом,
где жил Булгаков, и дом, где жил Василий
Васильевич Лужский (самого первооснователя
МХТ Лужского Олег не застал, а с его сыном
был знаком). Это все - та естественность
движения русской национальной судьбы,
предприимчивого, деятельного, наверное,
рожденного, чтобы строить настоящий
русский капитализм, судя по этой
бузулукской мельнице (может быть, это
легенда, но в памяти застряло, будто кто-то
из родственников Ефремова замечательно
ведет дела в Австралии). Умение удержаться,
приятие жизни, совершенное отсутствие
диссидентства, поскольку диссидентство -
это прежде всего отрицание, позиция
отщепенца, а здесь позиция по возможности
доброй собственной жизни внутри плохой
чужой жизни.
Работник не может
позволить себе быть отщепенцем (или уж
тогда надо жертвовать работой - как Сахаров).
А Ефремов работник по природе и призванию.
Работник-педагог: какие замечательные
актеры прошли через его руки, когда сразу
после окончания школы-студии его взяли сюда
преподавать мастерство. И как он умел их не
ломать, позволяя оставаться разными. Кто бы
мог сказать, что Табаков его ученик? При
необыкновенной властности он никого не
сломал.
Г.З. Вы сказали "не
диссидент", не Сахаров. Если вспомнить о
его известных пороках и легендарном обилии
его романов, все совершенно повернется с
ног на голову, - потому что, несмотря на все
это, совестью нации его, конечно, не назовут,
но нравственный закон внутри него сомнений
не вызовет.
И.С. При его бурной
жизни, при его фантастической жизни, - как
говорится, предельно не дон-жуан, но сколько
женщин! - он остался художником с суровыми
запретами. Запреты эти выработаны
национальной нравственностью, как она
формировалась за века от Аввакума до Чехова,
как бы они ни были различны. Я не скажу
целомудрие, я скажу - стыдливость. Искусство
Ефремова стыдливо даже в том, чтобы не
использовать слишком много техники. Скажем,
я знаю, что из лучших актеров
Художественного театра среднего поколения,
которых мы застали, Ефремов отдавал
предпочтение Добронравову, тогда как я
больше любила и люблю Хмелева. По одной
простой причине: Ефремову могло казаться
немножко стыдным обилие техники у Хмелева,
открытость "балета", открытость игры
формой. Я не знаю, полюбил ли бы он по-настоящему
Михаила Чехова. Хотя Мария Осиповна Кнебель
говорила, что когда она как режиссер начала
работать с Ефремовым в Центральном детском
театре, именно Михаил Чехов, ее учитель и
когдатошний хозяин того самого дома, в
котором начинал Олег Николаевич, все время
был у нее перед глазами. Все-таки нельзя
представить себе, чтобы Олег грыз ножку
стула от страсти, как это делал Михаил Чехов
в роли Хлестакова. Разве что на репетиции.
Еще о Ефремове: при
необыкновенно суровой, в сущности,
требовательности, какая легкость прощения.
Как он естественно играет сцену, когда
Мольер прощает Муаррона. Даже не прощает, а
просто: ну, пошли дальше. А как же жить без
этой способности пойти дальше?
Беспринципность? Наверное. А может,
великодушие? Еще более вероятно.
Всепрощение, христианство? И не без того. Да
просто понимание, что театр - такое дело, где
надо прощать? В еще большей степени. Да, в
общем, Господь с ним, с Муарроном, будем
дальше жить. Если не умрем. Так, собственно,
и кончается булгаковский "Мольер".
Короче: я люблю Ефремова.
У нас прижилось слово "харизма".
Не думаю, что она имеется у Ефремова. У него
есть другое, было, во всяком случае, исходно
- зов, манкость, способность привлечь к себе.
В харизме, мне кажется, есть все же элемент
ложности, в Христе не было харизмы, в Христе
был Христос. Не способность магически
воздействовать на толпу, сплачивать, вести,
подчинять, - в Ефремове нет магизма
совершенно, в нем есть привлекательность
реальной силы.
Г.З. В харизме ведь
необязательно присутствие истины.
И.С. Наоборот, харизма
есть высшая степень обмана. Потому что
харизма была в Гитлере, в Сталине. В хорошем
человеке харизмы нет. Во всяком случае, я не
знала ни одного хорошего человека, в
котором бы была харизма. В Олеге есть другое.
Способность внушать любовь, в меньшей
степени способность ответить на любовь, но
все-таки есть и, повторяю, истинность,
неподложность цели, которые он предлагает
себе, а через себя другим людям. При
нынешнем спросе на харизму естественно
падает спрос на реальность цели, реальность
отношений, реальность любви.
