Чусова, которой везет

Режиссеру иногда полезно полежать на диване. Но если есть работа, надо работать

В минувшем сезоне в Москве появилось сразу две «Двенадцатых ночи», спектакля, в которых все женские роли, как во времена шекспировского «Глобуса», играют мужчины. Один поставлен Ниной Чусовой и в нем русские актеры играют по-английски, другой - англичанином Декланом Доннелланом, в нем русские же актеры играют по-русски. Нина Чусова поставила в прошлом сезоне «Мамупапусынасобаку» в «Современнике», «Имаго» – в антрепризном проекте Павла Каплевича и «Вия» на малой сцене Театра имени Пушкина. Самый продуктивный постановщик, она заставила говорить о себе еще и как о самом успешном среди молодых режиссеров.

– Нина, все знают, что во времена Шекспира все роли в театре играли мужчины. Но должна была, наверное, появиться какая-то цель, какая-то мысль – помимо желания сделать все, как у Щекспира... 

– Да, в этом нет никакого новаторства. Но мне казалось, что шекспировские комедии несмешные. Все время их ставят, стараются много философии туда нагрузить, но они несмешные! А прежде всего должно быть смешно, увлекательно. Должна быть бесконечная игра. Когда мы попробовали, чтобы все роли исполняли мужчины, то и получилась настоящая игра. Актеры просто играли в женщин. Все было по-настоящему. Как если бы ребенку сказали, ты – бабочка или слоник, а вы вот – Мария, камеристка, или еще кто-то. Нам, может быть, помогло еще то, что актеры играют на английском языке. Для ребят это было еще одним испытанием, потому что никто не говорил по-английски. Но почему бы в придуманной стране Иллирии не говорить на этом языке? Мы просто создали такой небытовой мир – все как будто в раю происходит, где-то на небесах. Самое главное, что молодым актерам из разных театров и двум студентам, которые еще учатся, и которые играют у нас, это интересно.

– Вы весь сезон играли "Двенадцатую ночь" в Центре оперного пения Галины Вишневской. Это постоянная площадка первого англоязычного русского театра?

– Не знаю, как получится. Мне очень бы хотелось. Направление театра – это витамины для зрителя. Когда зритель приходит в театр и получает порцию витамина С, у него возрастает жизненная энергия. Не все же время пичкать людей негативом, негативом и негативом. Иногда нужно очень много позитива.

– Новый проект, насколько я знаю – музыкальный, в основе – чеховский "Медведь", которого ставить будете снова вы...

– Мы называем меня художественным руководителем этого театра, но пока это все только в зачатке. Это довольно сложная работа, и неизвестно, во что все выльется. У нас нет такого: мы будем дальше, несмотря на все невзгоды, работать на английском языке. Идея была и остается – вообще совместить все языки. Так, чтобы в итоге играли актеры не только из России, но и из других стран. Ведь актер – он и в Африке актер. Чем глобальней обмен, тем интереснее. Но все должно само собой развиваться.

– То есть в какой-то момент вы дойдете до китайского языка?

– С удовольствием! В «Вие», кстати, есть у меня маленький кусочек на украинском. Мне кажется, эксперимент с языками очень интересен. Кто-то не понимает половины по-английски, а ему все равно смешно. Я убеждена, что может быть смешно при том, что текст остается непонятным. Так было в Греции, когда я работала над спектаклем "Шинель". Я не разговариваю по-гречески. Но находится какой-то средний язык, когда мы можем общаться на каком-то другом уровне. Энергетически, что ли?

– По «Вию» вы сделали собственную инсценировку, хотя имеются готовые инсценировки и даже пьеса. Почему?

– У меня с Гоголем сложились определенные отношения. "Шинель" – это была моя инсценировка. Мне кажется, очень важно с ним быть тет-а-тет. Любое произведение – это лишь повод для домысливания, чего там на самом деле происходило. Гоголь же очень хитрый. Он просто пересказал легенду про Вия. Сам ничего не добавил, никаких размышлений по этому поводу не оставил. Все то, что было, – сплетня. Как хочешь, так и расценивай. У меня свой взгляд, своя сплетня. Там все как будто бы под текстом находится. Что происходило в эти три ночи, не знает никто. Вот гроб летал, но это лишь воображение народа, грубо говоря. Мы же любим триллеры, ну вот народ и придумал триллер.

– У вас гроб не летает. В филиале Театра имени Пушкина ему и развернуться негде было...

– Это стереотип, и борьба со стереотипом может быть бесконечной. Страх не обязательно может возникнуть из-за каких-то физических действий. Того же самого можно достичь и другим способом. Для меня было интересно совместить смешное и страшное. В спектакле все происходит на фоне бесконечных смертей – все время идут похороны. Можно ли веселиться на этом фоне? Оказывается, можно. В любой ситуации есть юмор, в самой трагичной, в самой ужасной. Стоит лишь поменять точку зрения, и все превращается в абсурд, в смешное. При совмещении смешного и страшного оказывается, что страшное – это когда все очень по-настоящему происходит, а не тогда, когда пугают людей. Страшное – внутри каждого коренится, оно – в психологии. Мне хотелось, чтобы вообще не было страшно, чтобы мурашки были от чего-то другого. Оттого что запутались мы все между реальностью и нереальностью, что потеряли себя. Запутались в том, что есть зло, а что добро, чему верить надо – непонятно. Вот от этого немножко страшно. Для меня "Вий" – это взгляд внутрь человеческого организма. То есть "Вий" – это сам человек, где внутри что-то не налажено. Это как если бы мы заглянули внутрь себя.

– Мы ужаснуться, наверное, должны в первую очередь?

– Ужаснуться. Но там ведь и много прекрасного. Не все так плохо.

– После "Современника" не было ли вам интересно продолжить опыт работы на большой сцене? Ведь все время, когда начинаются разговоры о сегодняшней молодой режиссуре, то уже стало штампом замечать, что удачи молодых связаны с небольшими сценическими пространствами. Это вроде бы опровергается вашей постановкой в "Современнике". "Мамапапасынсобака" – один из самых продаваемых спектаклей театра и один из самых удачных в прошедшем сезоне.

– Я опять буду работать в «Современнике». Все происходит само собой. Если вдруг возникнет необходимость сделать постановку в пространстве на 30 человек, то и это произойдет. Если нужно где-то в Эпидавре, я уверена, что время и обстоятельства сложатся так, что будет спектакль в Эпидавре на 7 тысяч человек. Фаталите во мне живет.

– А бывает, что хочется сделать спектакль, а условия не позволяют?

– Так не бывает. Мне когда хочется, почему-то сразу возникает предложение. Наверное, есть какое-то чудо. Честно вам говорю, мне везет.

– Не боитесь об этом говорить?

– А что в этом такого. Это так объективно. У нас привыкли, что о печалях надо говорить, а если все хорошо, надо молчать, чтобы не сглазить. Мне кажется, если бы все люди говорили о хорошем, все вообще бы поменялось, мы бы искали хорошее, а не плохое во всем. А нам всегда хочется найти какой-то компромат. У нас в "Вие" есть такая сцена, когда мальчики играют и Панночку, и Микитку. И вот пишут: "Эта пьеса не про голубых ". Зачем? Неужели не хватает скандала?

– Вы как-то следите за теми спектаклями, которые уже вышли?

– В принципе, да. Но на моих спектаклях очень трудно делать то, что хочешь, не разгуляешься. Почему актер разгуливается? Когда есть деспотизм и нужно быстрее убежать от этого деспотизма, пока режиссер не видит. А когда создается ситуация, в которой мы лепим спектакль вместе, то не хочется убегать. Ты любишь то, что ты сделал.

– Должен ли режиссер вообще отдыхать? Или если пошла такая вот струя удачная, нужно и должно работать без отдыха?