5 января 2003  года

Памяти Натальи Крымовой

Умерла Наталья Анатольевна Крымова. Грустно начинается год.

Она давно уже, как говорится, ушла из профессии, не выходили ее статьи; те, кого это интересовало, знали, что Наталья Анатольевна больна, хотя время от времени ее еще можно было встретить в театре. Знакомых она узнавала, но сознание быстро заслонялось какими-то чужими впечатлениями. 

Смерть знаменитого актера можно обойти молчанием хотя бы потому, что о ней и о нем и без нашего участия оповестят газеты и телевизионные каналы. Сказать слово о Крымовой необходимо. Она была непререкаемым авторитетом в нашей профессии. Сегодня, когда сама профессия критика становится все менее уважаемой (то ли желтая пресса, то ли сфера обслуживания), она и сегодня остается оправданием сегодняшних скромных занятий. 

Я не знаю всех подробностей ее биографии, но верю старшим коллегам, которые в один голос говорят: Крымова могла без страха и упрека обернуться и посмотреть назад, в ее жизни не было статей или поступков, за которые следовало бы корить себя, тем более – стыдиться. Она была, пожалуй, последним представителем поколения, для которого нравственное и этическое в искусстве шло неразрывно, бок о бок, и друг без друга существовать не могло. Вопрос «Критик, зачем ты?» в ее исполнении был адресован прежде всего к себе самой, и она на него отвечала каждодневно. Может быть поэтому даже когда она стала выступать сначала реже, а потом и вовсе перестала заниматься «ежедневной театральной критикой», Крымова оставалась безусловным авторитетом. Не только в критической среде, но – что, конечно, важнее! – в кругу актеров и режиссеров. Не забыть, что в 93-м году, когда «Независимая газета» обратилась к актерам и режиссерам с вопросом о наиболее авторитетных критиках, Крымова стала безусловным лидером. А в опросе участвовали сто с лишним мэтров, народных и заслуженных,  п е р в а ч е й. Отмечали, что статьи ее перестали выходить в прежней регулярностью, но, говорили, сравнить ее не с кем. А тогда ведь было еще с кем сравнивать. И сама ситуация в критике не была такой смутной и муторной, как сегодня. 

Сегодня - не с кем. Для Крымовой театральная критика не была внутренним, цеховым жанром, свои статьи она писала, обращаясь к широкой публике и потому так важно было для нее само слово, его литературная огранка, потому к Крымовой вернее всего было бы употребить определение не критик, а литератор (об этом на панихиде очень точно сказала Вера Максимова; к слову, ровесник Крымовой и ее коллега по работе в журнале «Театр», Александр Петрович Свободин так, бывало, и подписывался).

Жена великого Анатолия Эфроса. Вдова великого Анатолия Эфроса. Она собрала и издала неизданное, выполнив все возможные долги перед мужем, величие которого ей не было нужды выдумывать и сочинять, но ему это – равное – соседство, соучастие, соединомыслие было, думается, необходимо, нужно.

Многие мемуаристы донесли до нас образ недоступной Ахматовой, которой и нищета не мешала идти с гордо поднятой головой и сохранять величественность. Крымова тоже умела быть величественной. И недоступной. Ей нельзя было запросто позвонить или зайти к ней запросто. Зато даже сдачу статьи, обыкновенное, рутинное дело она могла обставить как подлинный праздник, как событие из ряда вон выходящее, так что стопочка листков, исписанных ее ровным почерком, брал в руки как ценный дар. И она умела – на мгновение – сократить дистанцию. И эти минуты разговоров с ней на ее кухне или в комнате их большой квартире (уже без Эфроса), в памяти остались как такой же дар. Судьбы? Или ее подарок тем, кого она выбирала для таких разговоров? Или кто попадался в минуту, когда таких разговоров ей хотелось?

Она чувствовала театр там, где театр попадался ей под руку. А это не обязательно случалось на сцене. И умела дать ему верную цену. Так, например, вышло с Высоцким, которого первым не как актера, а как поэта, но поэта насквозь пронизанного театром (или театр пронизал его поэзию?), оценила Наталья Крымова.

Хочется говорить и говорить. И быть услышанным ею.