- ЕСТЬ ЛИ какие-нибудь темы, на
которые ты не хочешь говорить?
- Если говорить честно, я давно не
давал интервью. Все репетировал, было не до
этого. А как несколько интервью дал, так все
какие-то дурацкие вопросы: что я кушаю, где
сплю и куда еду отдыхать. Мне не хочется об
этом говорить.
- Понятно. Поговорим тогда о
другом. Как ты думаешь, что такое имидж
актера?
- Я назвал бы это по-другому - стиль.
Стиль, конечно же, был всегда. Но вопросом,
как он достигается, я не задавался. Я думаю,
что это больше происходит подсознательно.
- О тебе сложилось представление,
как о типичном русском парне с открытым,
добрым лицом, актере на роли мальчиков,
которые оказываются в армии или где-то еще.
И вдруг тебя приглашает Фокин на совершенно
неожиданную роль Ивана Карамазова. Смена
стиля?
- Стиля? Нет. Просто некоторое время
назад я почувствовал, что должен куда-то
двигаться. Я столкнулся со Штайном, а
Валерий Фокин очень помог приобрести
уверенность в выбранном мною пути.
- В спектакле Фокина ты выходишь
на сцену уже как звезда...
- Я не знаю. Но знаю, что "Орестея"
Штайна мне очень помогла. Это работа не
столь эффектна, как, скажем, мои роли в кино
или в театре - тот же "Бумбараш". Это
огромная внутренняя работа, которая не
сразу видна. Если судить по тем заметкам и
статьям, которые вышли сразу после "Орестеи",
это был, может быть, вообще провал. Я очень
сильно переживал по этому поводу. Но это
было мне необходимо для того, чтобы
перешагнуть через какие-то вещи и пойти
дальше. Ведь падение может быть только с
высоты. Падение - знак величия человека,
замечательно сказано Бердяевым. Падение
предназначено для того, чтобы как-то
вырасти.
- Ты веришь тому, что пишут
критики?
- Рецензии иногда попадаются на
глаза. Ничего с этим поделать нельзя. На
самом деле я верю друзьям. И, конечно, себе.
- То есть, когда пошли
отрицательные рецензии на "Орестею",
ты для себя решил, что критики просто чего-то
не разглядели?
- Конечно же, я читал... И конечно же,
хотел славы безумно, которую, кстати, и
обещали: "Орестея", международный
проект, вся Европа у твоих ног. И эта критика,
которую я читал, очень сильно меня
разочаровала. Но, слава тебе, Господи, у меня
есть и другие извилины в голове, которые
заработали в правильном направлении. Я
понял, что над такой ролью, как Орест, можно
работать бесконечно.
- Есть отличие нашей критики от
западной?
- Все относительно. Есть критики-подпевалы
и, наоборот, такие собаки, которым
обязательно нужно укусить в какое-нибудь
место. И они находят это место. Человек, он и
в Африке человек...
- Шок от твоего переезда из
Саратова в Москву был больше, чем
впечатления от выезда из Москвы на Запад?
- Я думаю, что переезд из Саратова в
Москву подействовал больше, потому что мне
было лет меньше. Я мало повидал еще. Москва
сразу сильно ударила по башке. А за границу
я выехал первый раз, учась на третьем курсе
Школы-студии МХАТ - в Америку, в Нью-Йорк. Мы
играли спектакль "Моя большая земля"
Александра Галича, ничего фактически не ели,
копили, чтобы привезти подарки домой. И в
итоге многие себе подорвали желудок.
- А что в Москве больше всего
поразило?
- Свобода. В частности, в Школе-студии
МХАТ, на курсе у Олега Павловича. Это на меня
сильно подействовало, потому что я
достаточно был закомплексован в этот
период, зажат внутренне. А тут светская
жизнь. Москва - центр театрально-киношный,
какой-то поэтический. 86-й год, было лето,
подготовка к экзаменам, когда мы ходили по
ночной Москве. Я помню, как в общаге мы
справляли день рождения: мой, Машкова и Юры
Екимова - в один день. И собрался весь
институт к нам в комнату. Мы тогда страшно
веселились. Но главное, что я тогда познавал
профессию совершенно по-другому. И мне
повезло, что эти открытия я сделал на курсе
Табакова.
- Когда ты встречаешься со своими
бывшими однокурсниками и понимаешь, что ты
известен, а у кого-то не сложилось...
- Когда мы встречаемся со своими
однокурсниками, то обычно вспоминаем, что у
нас было хорошего и плохого. А что касается
того, что я в славе сейчас нахожусь, а кто-то,
скажем, безработный, это относительно. Все
может поменяться. Поэтому я за славу не
держусь. Занимаюсь своим делом, а там как
повернется.
- Ты не хотел бы вести какое-нибудь
телевизионное шоу?
- Нет, не хотел. Ничего интересного,
правда, и не предлагают. Звали вести разные
развлекательные и даже политические ток-шоу,
почему-то считали, что я такой легкий,
обаятельный и простой паренек из "Бумбараша".
- После Ивана Карамазова статьи
посыпались градом: новый Миронов,
неожиданный, серьезный, с какими-то там
страшными пропастями, о которых прежде и не
подозревали...
- А ведь до работы с Фокиным был "Мусульманин",
фильм, который я очень люблю и за который я
благодарен Хотиненко. Видно, мне в жизни
везет. По крайней мере пока везет на хорошие
предложения, на роли, которые ведут меня
куда-то дальше. Может быть, бессознательно я
пробую одно, другое, ищу, ничто внутри меня
не заставляет повторяться. Хотя, если мне
предложат сейчас сыграть в театре того же
открытого и простого парня, какого я сыграл
уже в "Любви" Валерия Тодоровского, я
соглашусь. Но это будет другой человек,
потому что я стал другим. А в то время я был
таким, каким, может быть, некоторые до сих
пор меня считают.
- И все-таки "Карамазовы" в
"Современнике" изменили отношение к
тебе. Именно эта роль - в театре, а не в кино.
- Валера Фокин предложил мне
сыграть Ивана Карамазова. А все думали, что
я буду играть Алешу. Но сам я внутренне
ощущал, что эту роль я уже сыграл. А вот Иван
для меня - это что-то такое непознанное. И я с
радостью согласился. Для Фокина это был,
конечно, риск, и я благодарен ему, что он
рискнул. За четыре месяца репетиций я очень
многое пережил... Очень многое.
- Во время репетиций вы даже
ездили в психбольницу. Это-то зачем?
- Во-первых, я играю человека,
который сходит с ума. Сходит потому, что... ну,
вот я читал о Ницше, который так искренно,
так страстно, так болезненно искал смысл
человеческой жизни, что в конце концов
сошел с ума. Я не знаю, что это было. Может
быть, это естественный выход для
измученного и умного человека... А когда мы
приехали в больницу, меня прежде всего
поразила атмосфера. Замечательные, очень
интересные люди, со многими я познакомился.
Но какие-то конкретные вещи я не стал "тащить"
в спектакль.
Бытовые мелочи для Ивана не
годились. Сергий Булгаков писал, что у Ивана
нет внешности. Он весь - идея, сплошная идея;
его, кроме идеи, ничего больше не интересует.
Поэтому в описании Ивана нет конкретностей,
даже у Достоевского. Не написано, как он
ходит, к примеру. Есть одна деталь, которую я
заметил: у него одно плечо выше другого. И
больше ничего. Поэтому в больнице я все
высматривал, искал Ивана, хотел увидеть его.
Но не увидел. Хотя, как я уже сказал, сама
больничная атмосфера на меня подействовала.
Это у меня осталось и как-то переварилось. А
как - уж я не знаю. Я, конечно, брал что-то от
одного больного, что-то от другого. Все это
делалось вполне сознательно. Но все эти
детали не пригодились мне. На репетициях
Фокин их отменил, одну за другой. Валера мне
помог обратить все вовнутрь себя.
- Наверное, страшно заниматься
таким вот театром, где пропасти-то адские
так и манят? Такое пристальное
разглядывание всей этой дьявольщины,
адских подвалов и пропастей небезопасно
для человеческой психики...
- У меня такие мысли были, когда я
играл в "Мусульманине", потому что
вопрос веры - больной для человечества. Но
меня спасает моя профессия. Есть какая-то
грань, которую не могу точно обозначить.
Люди, преступающие эту грань, сходят с ума,
тут судьбы роковые и очень страшные.
Поэтому я в какой-то момент останавливаюсь,
подсознательно, в силу своей профессии.
Понимаю, что есть черта, за которую
переступать нельзя. Такая черта для меня
существует. Нельзя сходить с ума и умирать
каждый раз по-настоящему. По-настоящему это
возможно только однажды - сойти с ума и
умереть. А в театре, на сцене должна
возникнуть внутренняя свобода, и это -
редкость. Откуда она берется? Все тут: и
ремесло, и вдохновение, и снова ремесло.
Если бы я ждал какого-то послания свыше, то
это все равно, что подписать себе
окончательный приговор и ждать до второго
пришествия. Нельзя все время ждать.
Актерская профессия соединяет в себе
многое. Очень сложная и фантастическая
профессия.
- Кто кого больше питает - актер
выплескивает в зал свою энергию или он сам
питается энергией зала и ему необходимо,
чтобы какие-то потоки оттуда шли в его
сторону?
- Все очень индивидуально. Но
первый импульс идет от артиста, и когда он
доходит до зала, поднимается ответная волна.
Тогда возникает что-то радостное. Иногда -
почти "оргазменное" ощущение, но это
случается уже в конце спектакля, когда
такое единение возникает. Это редко бывает.
Было, кстати, когда мы играли "Орестею"
в Эпидавросе в Греции. Я очень точно помню
это ощущение - случилось всё! Случилась эта
атмосфера, все сошлось, как в сказке: театр в
Эпидавросе, которому две тысячи лет, в
котором играли древнегреческие актеры в
пьесах Эсхила, Штайн - великий художник,
поставивший наш спектакль, зал на шесть
тысяч мест, ночь (мы начинали играть в
девять вечера, заканчивали в пять утра). Что-то
там такое случилось, чего прежде с нашим
спектаклем не было, но к тому времени мы
играли его уже больше полугода. Я думаю, что
после этого спектакля началась жизнь нашей
"Орестеи".
- Ты рос в религиозной семье?
- Нет. Но получилось так, что в какой-то
момент, когда я уже был в Москве, в 19 лет, я
крестился вместе с моей мамой и моей
сестрой (она - тоже актриса, солистка
Классического балета). Так получилось, что я
сам пришел к этому, а через меня - опять-таки
невольно и ненасильно - и семья моя.
- Есть у тебя такое чувство: эту
роль я уже не сыграю?
- Возраст, наверное, - это больше для
женщин, хотя так оно и есть на самом деле,
как ты сказал. Поскольку актерская
профессия - слезы, смех, некоторая
восторженность - подразумевает в каком-то
смысле женское мироощущение. Возраст,
конечно, иногда неприятен; пока мне еще
наплевать, меня пока это не очень
интересует. Я могу много играть.
- Но вот Чука и Гека уже не
сыграешь...
- Чука и Гека не сыграю. Как мне
сказал Сергей Газаров (режиссер фильма "Ревизор"),
еще год, и я бы не сыграл Хлестакова в кино. В
театре бы сыграл, - потому что Михаил Чехов
сыграл Хлестакова в 28 лет. Но для кино это
важно. Еще год и пропала бы, может быть,
молодость, инфантильность, какая-то
непосредственность...
- Мне кажется, что "Любовь"
стала едва ли не последним фильмом,
прошедшим широким экраном по всей стране,
"Мусульманина" уже мало кто видел. А
"Ревизора" удастся посмотреть?
- За "Ревизора" не волнуйся.
Все-таки пьеса входит до сих пор в школьную
программу, значит, пойдут смотреть классами.
А это молодое поколение, которое будет
дальше жить. Так что посмотрят, посмотрят...
