-
Елена Антоновна! Меняется ли как-то
со временем ваша аудитория или это по-прежнему
– те самые студенты МГУ, только
теперь подросшие и постаревшие?
- Конечно меняется. Если
бы это были те же повзрослевшие
студенты МГУ, то я не знаю, сколько бы
из них осталось здесь. По принципу «иных
уж нет, а те далече…». Многих из них я
встречаю в Израиле, в Америке, в
Австралии, Германии. Время идет, и
даже по возрасту зрителей, которых я
вижу в зрительном зале, я понимаю, что
они родились гораздо позже того
момента, когда я впервые вышла на
сцену. И чем больше я бываю в каком-то
городе, чем чаще там выступаю, тем
больше молодых людей приходит на
концерты. Может быть, в силу того, что
до сих пор имеет большую силу «сарафанное»
радио.
-
Много ли вы ездите сейчас на гастроли?
И куда больше – по России или за ее
пределы?
- Три страны, в которые мы
регулярно, с перерывами в полтора-два
года, ездим, - это Израиль, Америка и
Австралия, а здесь я в какие-то города
езжу с концертами каждый год
обязательно. В Петербург, например,
но в первую очередь – в Новосибирск.
Об этом городе хотелось бы сказать
особо: 16 лет назад, когда туда в
качестве директора филармонии
пришел Владимир Григорьевич Миллер,
начался какой-то новый отсчет
времени в моих отношениях с этим
городом. До того Новосибирск не был
среди моих «обязательных» городов –
как Свердловск, например. Но
постепенно, с появлением одного
такого зрителя, который стал
директором филармонии, и благодаря
ему, я 16-й год подряд приезжаю в одно и
то же время и выступаю. В последние
годы в зале филармонии – просто
битковые аншлаги. А Екатеринбург был
городом, где раньше, в застойное
время, когда было трудно из-за
цензуры и прочих сложностей жизни, я
могла работать 6 концертов подряд в
филармонии. И невозможно было
попасть. А сейчас ничего этого нет и я
туда не езжу. И не потому, что зрители
бы не пришли. Просто в тамошней
филармонии люди думают, что если я не
мелькаю по ящику, то и не следует меня
приглашать. А я ведь никогда не
мелькала. И боятся меня приглашать.
Что грустно, поскольку, я думаю, мы и
сегодня спокойно бы могли собирать
там зрителей. Но по-прежнему каждый
год я езжу в Киев, Одессу.
- А
ваш театр ездит на эти гастроли?
- Нет, на гастроли я
выезжаю с сольными концертами. Это я,
два музыканта, Олег Симкин и Вячеслав
Голиков, звукорежиссер Сергей
Семенов. Вот и вся наша группа. Мы
приезжаем и работаем на той
аппаратуре, которую нам могут
предложить на месте. Так усложнились
дела, что даже в городах, где ко мне
нежно относятся, очень трудно
убедить взять какое-то новое имя и
рискнуть. И у меня нет другого пути,
кроме как иногда брать кого-то с
собой и показывать в своем концерте.
-
Каково же, по-вашему, может быть
будущее у вашего театра? Ведь вроде
бы появилась своя площадка?
- Да, появилась. Вернее,
появляется, уже осенью этого года я
надеюсь, что мы войдем в два эти зала.
Особенно для меня важен первый, это –
арт-кафе. Появится такой «заповедничек»,
где мы будем обитать. Это будет театр
с концертной площадкой, где будут
выступать с сольными концертами или
два исполнителя – по одному
отделению – те, для кого слово «песня»
имеет большое значение, манера
произнесения этого слова тоже имеет
особый смысл. То есть, в тех традициях,
которые сложились в прошлом веке и
достались нам в наследство. Традиции,
которые не взяли в новый век те
исполнители, чьи песни в основном
сегодня звучат по радио и
телевидению. А мы, как говорится, до
последнего солдата будем оставаться
таким очагом сопротивления этой, с
моей точки зрения, чудовищной
пошлости. Хотя если раньше к тому, что
я видела, я могла еще хоть какие-то
эпитеты подобрать, то о том, что нам
предлагает радио и телевидение
сегодня, и сказать нечего, - это, как
говорится, не обсуждается, поскольку
находится за гранью. В нашем театре
артисты хорошо чувствуют слово,
хорошо с ним обращаются. Иногда можно
взять хорошие стихи, даже и неплохая
мелодия. Но слышится акцент - акцент
сегодняшней пошлости, он как бы налип,
на ухо сел, и артист сам это не
замечает. Почему я называю наш театр
«заповедник», хочется чтобы сущность
сохранилась, эта речь русская, слово.
-
Есть ли у вас ученики, если вообще в
такой области можно говорить об
учителях и учениках?
- Я сама – ученик тех
учителей, которые не подозревают о
том, что я – их ученик. Это – вся та
французская эстрада, которая
приезжала в конце 60-х, в 70-е и немножко
в 80-е и выступали в Театре эстрады.
Вот тот уровень песни, который был
преподан нам. Для меня это –
потрясающая школа. И в продолжении их
концертов – огромное количество их
видео- и аудиозаписей.
- В
контексте нынешней песенной
культуры, мне кажется, вы больше –
драматическая актриса, нежели певица.
А вы сами как себя ощущаете?
- Я всегда так себя
ощущала, но в последние годы я больше
внимания, чем раньше, уделяю тому, как
звучит голос, как он интонирован,
каким-то певческим навыкам. Условно
говоря, возьму я «соль» или нет, стало
важно тоже. Действительно, среди моих
песен есть такие, которые не требуют
никакой вокальной подготовки, но
есть и появляется все больше и больше
таких вещей, в которых вокальная
сторона имеет уже огромное значение.
Выразительность песни.
- Вы
часто возвращаетесь к старым песням?
Перепеваете ли их?
- Я никогда с ними не
расстаюсь. Есть какие-то в запасе
вещи, которые я очень давно не пела,
практически все новеллы
Таривердиева, часть песен Окуджавы,
песни на стихи Левитанского. Но все
их я могу спокойно сегодня спеть, они
никогда не будут нафталином для меня
и для подобных мне людей. Равно как
никогда не может стать нафталином
никакая поэзия, если это – поэзия.
Она вне времени и вне пространства
существует. Я могу петь английские
или французские баллады 16 века и они
не покажутся старомодными моим
слушателям.
- Но
вы как-то переосмысливаете их по-новому?
- Конечно, что-то
происходит с песнями. Одна из самых
первых моих песен – «Какой большой
ветер» Новеллы Матвеевой. Я попела ее,
она была моей самой любимой, после
чего мы расстались с ней лет на 10. А
потом она сама вернулась, как бы
помимо меня, песня вдруг снова
приходит и начинает звучать во мне.
Один раз, другой – и тут я понимаю,
что это она сама стучит, и я снова
начинаю ее петь. Потом она снова
уходит. Так с этой песней я то
прощаюсь, то она снова возвращается.
Песня – может быть, даже мистическое,
но точно – живое существо, потому что
рождены от живых существ. От их мысли,
крови, от всего, что в них есть. С ними
и отношения – как с живыми людьми.
-
Кто ваш любимый поэт сегодня?
- То я зачитываюсь
Цветаевой, то хочу побольше изучить
Пастернака. Он работал над строчкой
так, как, наверное, никто в ХХ веке. У
него – филигранные стихи, где
середины строчек сопоставляются
друг с другом, существуют в каком-то
соответствии. Их интересно разбирать,
как жемчужины. Раньше я этого не
замечала. Можно сказать, что я
поступила в такую поэтическую школу,
где я начала тогда еще, с песен
Окуджавы, учиться, так по сей день и
учусь. Она бесконечна, и вряд ли я ее
когда-нибудь окончу. Постижение
стиха – то, что затягивает. Тем более,
что я тоже в свое время писала очень
примитивные стихи и думала, что это
стихи, думала, что это поэзия, но
потом поняла, что это просто
зарифмованные мысли. Да, мысли
хорошие, но это было лишено игры. А
поэзия это - очень тонкая материя, в
ней 95 процентов людей живущих на
земле не в состоянии разобраться.
Поэтому так хорошо преуспевают все
средние поэты. Отличить хорошую
поэзию от средней не каждому по силам,
и так – в любом деле, - существуют же
знатоки особых камней, знатоки
настоящей архитектуры… Да и в цирке
тоже, есть несложные номера, которые
пользуются гораздо большим успехом,
чем иные, уникальные. Я знаю это,
поскольку в свое время училась в
цирковом.
-
Над чем вы сейчас работаете, кроме
ремонта?
- У нас сейчас идут
репетиции программы по
произведениям Шуберта и Шумана,
называться спектакль будет «Шумберт».
Мы не должны стесняться каких-то
музыкальных шуток. Есть
канонизированные исполнения этих
произведений, их все знают, но может
быть и какое-то свое решение, какие-то
джазовые аранжировки. Свое прочтение
мы и хотим предложить нашему зрителю.
Я сейчас в отпуске. Но в начале
сентября у нас будут активные
репетиции спектакля «Семь тетрадей
учителя русской словесности» по Юлию
Киму. В прошлом году мы выпустили
этот спектакль, но давно его не
играем. А в октябре я записываю диск с
Ларисой Крицкой, пианисткой, с
которой я очень давно работала, но с
80-го года она живет и работает в
Америке. Мы будем записывать ее песни
на стихи Левитанского, которые я
раньше пела, и баллады, которые она
там написала на английском языке. А
дальше гастроли - в Израиль, по
Прибалтике. Ну и готовиться нужно к
открытию театра. Мы, правда, боимся
уже планировать, я зареклась
говорить, когда он откроется. Когда
уже войдем туда, мы всех известим.
