








|
|
28 апреля 2004 года
Памяти Елены Ивановны Псаревой
В Омске умерла Елена Ивановна
Псарева. Народная артистка России,
лауреат Национальной театральной
премии "Золотая маска" в самой
почетной номинации «За честь и
достоинство». В 1997 году, когда ей
давали эту премию, не помню уже на
какой это сцене было, она вышла на
сцену вместе с Александром
Моисеевичем Володиным. Считалось
всегда, что Володин - человек какой-то
патологической скромности и
самоумаления, но тут они оба были
равны друг другу в некоторой
неловкости перед выпавшим на их долю
триумфом и всеобщим признанием и
поклонением. Причем случилось это в
тот самый год, когда вся Москва была
потрясена неожиданными для всех
успехами Омской драмы. «Маска»
Псаревой была четвертой или третьей (другие
все были - за «Женщину в песках»), - за
что? Почему? «Маска» Псаревой этих
вопросов не вызывала, хоть и знаем мы
сегодня о театральной провинции куда
меньше, нежели лет десять-пятнадцать
назад, когда народных из Ярославля или
Омска и их роли, успехи и провалы,
знали и обсуждали, и было кому
поддержать разговор.
В Омской драме Псарева работала с 1955
года. То есть - без малого полвека.
Пришла, когда ей было уже за тридцать.
А до того работала в Новокузнецке, в
Барнауле, играла молодых девушек
лирического амплуа и мальчишек-пионеров.
Маленькая, крепенькая, она идеально
подходила к амплуа травести. И в Омске
слава и признание пришли к ней не
сразу. Слава пришла к ней, когда
сыграла Псарева Анну в «Последнем
сроке» Распутина, тут выяснилось, что
она и лирическая, и веселая и вообще -
какая угодно. Органичная. За роль
Чудаевой в спектакле по
документальной повести Светланы
Алексиевич «У войны не женское лицо»
она получила Госпремию. И играла почти
до самого конца - Первую старуху в «Пучине»
Островского, Анфису в «Трех сестрах»,
няню Марину в «Дяде Ване»...
Я
был свидетелем, как встречали Псареву
в театре. Она приходила почти каждый
день, вероятно, просто потому, что без
театра нельзя (в точном соответствие
со словами, которые говорит один из
героев «Чайки»). Без театра она не
могла: приходила, садилась на первом
этаже, на актерском диванчике. И вот
парадокс: все, кто проходил мимо, кто
сидел в это время и вел свой разговор,
начинали говорить тише. Уважение к ней
было настоящим, искренним и -
старомодным. Она сама была и данью
этой старомодности и старым
театральным традициям и эти традиции
поддерживала, передавала,
осуществляла смычку поколений.
Хочется думать, сумела и смычь и
передать. |