Чеховский актер в Малом театре

ЮБИЛЕЙНЫЕ тексты лучше всего освобождать от "ила и ракушек", представляя актера (раз уж юбилейная статья посвящена актеру) в том лучшем, что он сделал, в достоинствах, без публицистических выпадов по поводу каких-то сиюминутных событий. Говоря о Юрии Соломине, трудно не выразить, хотя бы в нескольких строках, недоумение. Как случилось, что Комитет по Государственным премиям или сам президент России исключили Малый театр из списка лауреатов Государственной премии России в области литературы и искусства? Президент, который так много говорит о достоинстве России, о национальной гордости... В юбилейный для Малого театра год... Что-то не складывается, не получается, если вспомнить, что в списке, который прошел все необходимые стадии отбора, значились лучшие актеры одной из лучших трупп России. Юрий Соломин, Виктор Павлов, Татьяна Панкова, Эдуард Марцевич, Виктор Соломин и Виктор Коршунов, артист и директор, все последние годы разделяющий с Юрием Мефодьевичем Соломиным тяготы, связанные с руководством театра. Может быть, неважно сформулировано, "за что"? В "отобранном списке" было написано: за "сохранение и развитие гуманистических традиций русской классической актерской школы". Все так, все правильно. Может быть, недоставало кого-то в списке (скажем, Валерия Баринова или еще кого-то)? Так ведь можно было добавить (в другом случае это не стало помехой). Недоумение - первое чувство. Разочарование - второе. В конце концов это награждение не Малому театру нужно (хотя и ему и его актерам, конечно, - тоже). А тем, кто говорит много красивых слов, - для подкрепления их конкретными делами.

Но в этой "публицистической связи", может быть, тем более интересно понять, что такое Юрий Соломин. В смысле: каковы составляющие его таланта или, как пелось в одной детской песенке, "из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?".

Малый театр - в терминах нашего времени - можно было бы назвать открытой структурой. Он "питается" там, где находит пищу. Одно из сильнейших подпитывающих "устройств" Малого - провинция, и питала она Малый на протяжении почти двух столетий его истории, в этом - всегдашняя и непреходящая прелесть соединения и соотнесения столичной академии с крепостью и нестандартностью провинциального театра.

Соломин - из таких дорогих приобретений. Он приехал поступать в "Щепку" из Сибири, из Читы. С тех пор прошло сорок лет, а легкий говор, маленький сибирский акцент у него остается, да Соломин и не спешит отрицать это, как никогда не откажется от сибирского своего происхождения.

Соломин - уникален, поскольку его нельзя с совершенной уверенностью назвать ни характерным актером, ни героем-любовником. В нем нет, на первый взгляд, колоссальной мощной эмоции, какая отличала, скажем, титана этой сцены Мочалова. Необходимость такого сопоставления для Малого театра естественна: в Малом из века идут поколения актеров. Скажем, "из рук в руки" передавали эстафету актрисы-общественницы, государственницы, с орденами на груди. На сцене они были героинями, с трагедийным темпераментом, часто так и неизрасходованным. Яблочкина - Гоголева. Теперь эту "линию" продлевает в истории театра Элина Быстрицкая. За "спиной" Ильинского - шеренга простаков, лицедеев (сегодня его место заступил Виктор Павлов).

Юрий Соломин подхватил традицию, вероятно, идущую от великого актера этой сцены Сашина-Никольского. В Соломине - русская национальная трогательность, национальный характер в его беспафосной, безнадрывной силе. Если не забывать, что Малый традиционно называют Домом Островского, то, наверное, Соломин-старший когда-нибудь гениально сыграет Любима Торцова. В Кисельникове в "Пучине" - одной из лучших его ролей, подробно описанной и высоко оцененной, - он играл трагедию, которая происходила из сочетания в характере героя слабости и высоты. Потом Соломин те же краски использовал в роли Николая Второго в спектакле Бориса Морозова "...И аз воздам!", сыграв последнего русского царя не таким, какой он был, а таким, каким он, вероятно, должен был стать и, судя по каким-то клочкам воспоминаний, стал в екатеринбургском заключении. Соломин сыграл прозревшего Николая.

Не статный, невысокий, с очень красивым правильным лицом. Не зря же великий Акиро Куросава именно Юрия Соломина отобрал на роль Арсеньева для своего фильма "Дерсу Узала". Если верно, что для японцев все европейцы - на одно лицо (как для европейца все китайцы и японцы поначалу кажутся похожими друг на друга, как две капли воды), то придется согласиться, что Куросава, выбрав Соломина, гениально угадал типичное - в своей лучшей природе - русское лицо.

В Малом театре, хотя и не только в Малом, самые великие актрисы умели сохранять в себе, если можно так сказать, детскую женственность, какое-то открытое приятие мира. В мужском - соломинском - варианте можно говорить примерно о том же. В нем, даже в его всегдашнем максимализме оценок и совершенно серьезных обидах, сохранилось отроческое, открытое и наивное, светлое, а временами, наоборот, избыточно пессимистическое отношение к миру. Царя Федора Иоанновича он играл иначе, чем, скажем, Иннокентий Смоктуновский. Соломин играл не безумного, а блаженного царя, играл благость человеческую, которой все время приходилось соприкасаться или нарываться на мерзость жизни, на ее подгнившие основания. Соломин играл царя-отрока, что, понятно, к возрасту прямого отношения не имеет, а имеет отношение к душе: в душе его Федор так и остался юношей или даже подростком. В классических ролях, которых в биографии Соломина было немало, среди чеховских опытов, для Малого - всегда экспериментального, была и остается в его репертуаре роль дяди Вани. Он "вошел" в эту роль, если позволено так сказать, без зазоров и без остатка, став идеальным дядей Ваней - не старым, по-настоящему влюбленным, с дурацкой виолончелью, на которой он когда-то выучился играть и теперь играет ни к селу ни к городу. Соломина следовало бы назвать чеховским актером в Малом театре, что для Малого театра - редкость. А учитывая "идеальность попадания" - вообще редкость.

Соломину, как и актерам предыдущего поколения Малого, на смену которому он пришел, приходилось играть роли в каких-то средних советских пьесах и "переделках". В "Береге", "Выборе" (из "последнего"). В этих ролях Соломин продемонстрировал, как возможно очеловечивать схемы. Произнесением, глазами, такой "человеческой" родинкой на щеке, мягкой красотой, какою-то не педалируемой искренностью.

Поднимаясь по ступеням юбилейного пафоса, следовало бы в финале признать еще и то, что Соломин - наверное, лучший художественный руководитель в сегодняшней Москве: в его театре - порядок, всегда - чистота, горят все лампочки и блестит все то, что должно гореть золотом в императорском театре. В атмосфере - всегдашнее уважение к делу, память о прошлом, умение не выносить сор из избы. И еще одно, что при упомянутом выше максимализме покажется неожиданностью, - Соломин умеет возвращать в театр тех, к кому однажды прикипел и кто по тем или иным обстоятельствам на время покидал стены Малого. Они возвращаются, и, как любит повторять Соломин вслед за Михаилом Ивановичем Царевым, - "Малый театр - большой корабль, который плывет вперед".