Искренность, которая не мешает

По итогам прошедшего театрального сезона эксперты (они же - театральные критики) среди лучших спектаклей называли «Одну абсолютно счастливую деревню» в «Мастерской Петра Фоменко». Полина Агуреева, которая пришла в труппу вместе с другими «младофоменками», в «Мастерской Петра Фоменко» дебютировала в «Варварах», а в новом спектакле, поставленном самим мастером, сыграла главную женскую роль. 

- Скажите, Полина, когда вы выходите на сцену в спектакле «Одна абсолютно счастливая деревня», что вам интереснее, – сыграть другого или же рассказать о себе и о своем, поскольку что-то клокочет в груди и рвется наружу?

- Скажу так: мне хотелось бы находиться между. То с той, то с этой стороны границы. Мне, безусловно, есть что сказать и, как вы говорите, у меня клокочет. При этом я придаю большое значение образу, отстранению от себя.

- Можно не так коротко. Можно говорить долго…

-Я не умею долго.

- В «Счастливой деревне», где вы играете главную героиню, привлекает и поражает одновременно, казалось бы, невероятная для актера мера искренности. Интересно, в детстве вы пользовались этой невероятной способностью внушать доверие? И есть ли эта искренность в жизни?

- В жизни искренность чаще вредит, а не помогает. Но я считаю себя искренним человеком. Может быть, не такой цельной, как моя героиня, но искренней. Цельности нет в жизни, а искренность есть.

- Но вы этой искренностью своей пользуетесь?

- А вы?

- Я пользуюсь.

- Вот и я пользуюсь.

- Но мне не верят.

- Не верят? Зато сколько человек верит, что вы – злой критик. Значит, получается.

- По-вашему, человек может быть цельным, когда сама жизнь – против этого, а время – дробно, прерывисто, астматично?

- А вы разве знаете время, которое было цельным?.. Внутри себя, мне кажется, можно было бы обрести цельность. И это не зависит от обстоятельств, от разорванности времени… Но играть интереснее, конечно, не цельные натуры, мне нравятся герои, если говорить какими-то формулами, – со вторым планом.

- Понимаю, что надо уже говорить и спрашивать о чем-то другом, но хочется «договорить» эту тему: цельных героев вообще-то играть интересно?

- Интересно. Сложно очень, – потому что очень просто. Все же настоящие вещи – очень простые. И потому они – самые сложные. «Деревня» в этом смысле – опасный спектакль, он – очень простой, очень человеческий, безо всяких постмодернистских «наворотов». Можно даже сказать – элементарный: по истории, по чувствам. Но люди смотрят, им это интересно, зрители откликаются.

- Наверное. Когда Петр Наумович Фоменко говорил с вами про «Абсолютно счастливую деревню», он воспоминал «Братьев и сестер» Абрамова или Додина?

- Нет. В некоторых рецензиях, на мой взгляд, плохих, хотя и хвалебных, были сравнения с Додиным, с его «Братьями и сестрами». Меня эти сравнения во всяком случае не убедили. По-моему, сравнивать тут невозможно, поскольку у Фоменко – совсем другая точка отсчета. Принцип другой. Там принцип абсолютной реальности, местами доведенной до натурализма. А у Петра Наумовича – наоборот, антиреальность, причем это изначально – антиреальность. Деревня – неконкретная. Единственное, что конкретно в спектакле – это чувства. У Фоменко – поэтический театр и все в нем – только образы, поэтические образы. В чем-то – даже формальный, но ни в коем случае не конкретный подход. Можно, наверное, сравнивать чувства. Похожи не спектакли, а может быть, вызываемые ими эмоции. Но тогда можно сравнивать наш спектакль с чем угодно… С любым произведением. Но этого делать нельзя, поскольку отличия всегда в форме, а не в содержании.

- В студенческих спектаклях «короткость» дистанции между актером и зрителем часто объясняется просто недостатком места, само пространство учебной аудитории диктует особые отношения со зрителями, часто – знакомыми и друзьями. В «Мастерской Петра Фоменко» такая «плотность» общения – почти постоянный прием. И новый зал построен в расчете на то, что другим оно уже быть не могут. Такая короткая дистанция мешает или помогает?

- Я воспринимаю это как данность. В «Одной деревне» это, может быть, даже помогает: соврать нельзя. «Четвертой стены» тут нет, и было бы сумасшествием ее выстраивать в таком пространстве. Ее отсутствие, наверное, даже помогает, рождая особое ощущение документальности, особой, не театральной, правды.

- С получением нового, своего здания появилось ли у вас ощущение своего дома?

- Конечно: появился дом.

- Нужно ли вам после спектакля время, чтобы вернуться «в мир»?

- Из «Деревни…» я действительно долго выхожу. Не знаю, правда, хорошо это или плохо. Наверное, для того, чтобы быстро выйти, нужно владеть высокой техникой. А я в принципе – не технарь… Хотя странно, конечно, когда зрители всплескивают руками: «Ой, какая она была на сцене – красивая или некрасивая, например, – и какая в жизни!».

- Зрителю же хочется, чтобы те, в кого он влюбляется на сцене, и в жизни были, как пионер – всем ребятам пример… Вы, кстати, пионеркой были?

- Да. Была даже председателем совета дружины в пятом классе! А комсомолкой - уже не успела.

- О чем говорил с вами Фоменко на репетициях? Что было важно?

- О многом говорил. Не рассказывает подробно о действии, о каких-то других, пусть элементарных, но необходимых вещах. Он говорит какими-то образами, ассоциациями. Если это «попадает», ты чувствуешь и что нужно делать, и как. Он рассказывал о своей жизни, даже про маму свою рассказывал, про войну. Про маму – в связи как раз с моей героиней. Как ей было тяжело после войны… Петр Наумович так говорит, что невозможно на это не откликнуться.

- Для вас та война – это что-то страшно далекое. У вас ведь, наверное, не дедушка даже, а прадедушка воевал… В смысле – что ей Гекуба…

- У меня даже прадедушка не воевал. Он сидел во время войны. Был директором большого совхоза или колхоза, его посадили в тюрьму, потом выпустили, но он был уже очень больным человеком. Но я в детстве очень много книжек про войну читала… На репетициях мы много говорили, у каждого ведь есть какие-то свои семейные воспоминания о войне. Знакомый рассказывал мне о том, как он воевал в Грузии. Не могу сказать, что это очень помогает. Спектакль ведь – нечто другое.

- Но вот рассказ Фоменко о матери помог?

- Да, потому что это не был рассказ о чем-то реальном, это был образ. Надо было не знать, а почувствовать.

- А как получилась пьеса из романа?

- Пьесы нет, мы на ходу сочиняли спектакль. Очень долго читали и в процессе чтения много выбрасывали, а потом еще больше выбрасывали в процессе репетиций. Все это с большой осторожностью делал в основном Петр Наумович, а мы ему подмастерили…

- Петр Наумович всегда так репетирует прозу?

- Не знаю, я первый раз с ним репетировала.

- А на другие его репетиции не ходили?

- Боялась ходить. Только на репетиции «Свадьбы», поскольку это было на нашем курсе. И спектакль потом смотрела миллион раз. Это – мой самый любимый спектакль. Мне ужасно нравилось, что столько всяких слов, даже мата, а Чехов оставался абсолютно Чеховым. Я с пиететом большим относилась всегда к Фоменко, раньше это доходило до маразма. Я боялась его.

- А сейчас?

- Сейчас – просто люблю.

- Кто он для вас – режиссер? Учитель? Отец? Старший товарищ?..

- И мужчина… Как редкий режиссер, во-первых. Во-вторых, как глубоко чувствующий, тонкий человек, какие редко вообще встречаются, по-моему. Осталась граница: он – учитель, мы – его ученики. И мне кажется, эта граница нужна.

- А он в ответ влюбляется в актеров и актрис?

- По-моему, да. И влюбляется, и остывает. Все бывает.

- Есть ли такие роли – из тех, которые бы хотелось сыграть, – которые вы проигрываете в ваших нынешних ролях. Скажем, играете в «Деревне…» что-то из Шекспира. Офелию, например?

- Офелия – это действительно есть. Но это не моя фантазия, это Петр Наумович так сделал в «Одной абсолютно счастливой деревне»: там есть сцена с венком. А в остальном… Наверное, есть. У меня есть такая мечта – сыграть Марью Тимофеевну Лебядкину. И когда мы репетировали Кроммелинка, на некоторых спектаклях, кажется, у меня это желание иногда «вылезало».

- А ваши студенческие спектакли в репертуар театра не вошли?

- Кроммелинка «Идею господина Дома» мы играли год, но потом мы сами уже не захотели продолжать, поскольку трудно было всем собраться. Кроме того, я очень любила свою роль в спектакле, но потом как будто исчерпала всю, все, что хотела сыграть – сыграла. И это было не только мое ощущение.

- А вторым составом вас не вводят в старые спектакли «фоменок»?

- В этом нет нужды. Мне кажется, что это в принципе бессмысленно – входить в готовый рисунок.

- Когда вы смотрите какие-то другие спектакли, и эти спектакли – удачны, это вызывает у вас чувство зависти? Или, наоборот, смотрите плохой спектакль и думаете: ну, слава богу, у нас все лучше? Бывает так?

- Нет, что вы! Что же я, нехороший человек, что ли? У меня другая крайность. Мне чаще всего кажется, что я ужасно сыграла. И редко, когда я могу сказать, что вот этот спектакль я прямо-таки хорошо сыграла. А про «Деревню» я ни разу еще так не смогла сказать. Такой спектакль, где бы я летать могла... Но полетаю еще обязательно.

- Каковы сегодня отношения между старшими «фоменками» и младшими?

- Очень хорошие. Мне было ужасно приятно, когда Галя Тюнина и Кирилл Пирогов три раза подряд, бедные, ходили смотреть «Одну абсолютно счастливую деревню». Я на их спектакли тоже хожу. 

- Вы много читаете?

- Вот, дочитываю «Иосифа и его братьев»... Я мало читаю, но по сравнению с кем-то, наверное, много. Хотелось бы больше.

– А вообще актеры сейчас много читают?

– Мне кажется, что в «Мастерской Петра Фоменко» – много читающих актеров, вообще – больше читающих людей. Наверное, это от Фоменко идет самого.

– Как вам работалось с Сергеем Тарамаевым?

– Замечательно! Нас даже с ним поженили уже. Мы устроили дурацкую мистификацию, глупую шутку... Правда, Петру Наумовичу она понравилась. Нас пригласили в программу «Доброе утро» и ведущая спросила нас: «Правда ли, что у вас роман не только на сцене, но и в жизни?» Не знаю, что нас вдруг повело, но я сказала вдруг, что мы действительно собрались пожениться. Я думала, что в это время – без пятнадцати девять – никто не смотрит, но теперь я никого не могу убедить, что это была шутка. Все посмотрели.

– Временами на спектакле мне казалось, что такое сыграть невозможно, что это – самое настоящее чувство.

– Мне приятно. Чувство влюбленности на сцене, конечно, есть, иначе невозможно было бы сыграть, но потом оно вместе со спектаклем проходит, испаряется. Нам не скучно друг с другом. Я хорошо отношусь к нему, и он ко мне, кажется, тоже. Мы даже делимся друг с другом чем-то сокровенным. Но романа нет.

– Наверное, ощущение, что роман присутствует происходит как раз от того, с чего я начал: в спектакле вам удается добиться некоей уже внетеатральной меры искренности. Пастернак, наверное, это имел в виду, когда говорил, что «тут кончается искусство, и дышит почва и судьба».

– Зашкаливающая?

– Да. Когда это уже перестает быть театром.

– Да? Мне кажется, это плохо.

– Не знаю. Много личного в каждой роли. Когда Ульянов, например, читает Шукшина, то в этом чтении есть уже не только актерское, сыгранное, но и его, ульяновское, сибирское происхождение. Понимаете? Что это уже не Вахтин, а вы сами говорите, и о своем. Может быть, про своих дедушек и бабушек... То, что сейчас называется модным словом «вербатим».

– Наверное, определенный «документализм», если хотите, можно объяснить самим пространством, условиями того помещения, в котором мы играем.

– Хотелось ли бы вам воплотить на сцене образ нашего современника?

– Например, в пьесе Владимира Сорокина... Я к такой литературе с интересом отношусь, но сыграть, наверное, не хотела бы.

– А Олю Мухину?

– Но это не про героев нашего времени. В ее пьесах важнее, мне кажется, лирическая интонация, а не время.

– А что вы читали, когда поступали в ГИТИС?

- Цветаеву. Стихотворение Цветаевой, прозу – из «Повести о Сонечке», а басню вообще не читала. Не люблю басни и нас, к счастью, не спрашивали... Когда я поступала, я не знала, кто такой Петр Наумович. Позорище! Я поступала в несколько вузов, но, когда увидела его, сразу поняла, что хочу поступать к нему. Он мне понравился, как говорится, безотносительно к его прошлому, которого я не знала.

- В «Войне и мире», которых репетирует сейчас Фоменко, вы заняты?

- Я репетирую Наташу Ростову. Но там ее мало. Только детские сцены – с куклой, до бала не доходит. Петр Наумович взял только первые главы – салон Анны Павловны, дом Ростовых и Лысые Горы.

- Если вам предложат хорошую роль, о которой вы мечтаете, а режиссер будет неважным, вы согласитесь играть или нет?

- Нет. Во всяком случае, пока Петр Наумович меня не выгонит из театра…

- А если жизнь не будет предлагать что-то интересное? Пойдете шить?