Заложник лучших чувств и добрых отношений

Владимир Андреев: «Я знаю, что я хороший актер»

Г.З.: Скажите, пожалуйста, возраст чему-то человека учит или нет? Вы сегодня что-то такое знаете в искусстве, в жизни, чего не знали десять лет назад? Или шестьдесят лет назад?

В.А.: Видите ли, что-то конечно знаю. Потому что, если ты, так или иначе, по многим параметрам исчерпываешься своей профессией - я имею ввиду и актерство и педагогику, и режиссуру - то какие-то накопления все-таки возникают. Если ты не абсолютная пустышка, то что-то начинаешь узнавать или переосмысливать. А порой и спорить с самим собой. В чем-то утверждаться. Поэтому багаж, может быть не в прогрессивной, не в геометрической прогрессии, но возникает. Он приносит, в одном случае, чувство уверенности. Чаще - чувство, граничащее с накоплением серии вопросов, на которые ответить уже, быть может, не успеешь.

Я не могу сказать, что целиком сегодня соответствую словам Самойлова: «И начинает уставать вода, и это означает близость снега, вода устала течь, устала петь, по корню подниматься, падать с неба»... Вода еще течет. Она еще, так сказать, не заледенела. Но вместе с не всегда веселым ощущением того, что время бежит, возникает еще чувство, что многого ты уже не сделаешь из того, что мог бы сегодня сделать. А в чем-то себя не оспоришь, а в чем-то, наоборот, не проявишь своего упрямства. Не знаю, на пользу или нет, но в чем-то я сегодня проявляю себя как человек упрямый.

Г.З.: То есть в искусстве возраст помогает? Или вы иногда понимаете, - черт, безоглядности недостает, или, наоборот, озорства не занимать, а силы - не те...

В.А.: Я не такой уж озорной. Просто скажу вам так: я не могу без молодежи. Без молодости я не могу. В свое время меня приобщил к педагогике Андрей Александрович Гончаров, и я к этому, как принято говорить, прикипел. И без этого не могу. Если бы жизнь у меня все это отняла вместе с недугами, с отсутствием памяти - вот это было бы для меня без преувеличения - трагедией.

Многие мои ученики находят достаточно серьезное применение в профессии. И это не один и не два человека. Кое-кто сам потянулся за мной и стал заниматься педагогикой. Не для того чтобы называться доцентом или рваться в профессуру, а потому что заинтересовался. И эта связь с молодостью, это общение с молодежью позволяет мне, останавливаясь, оглядываясь, задумываясь, сомневаясь - может быть иногда больше, чем надо - помогает еще на что-то надеяться. И если не озорничать, то проявляться во всяком случае, искренне. Не случайно, например, когда я стал работать над произведением Леонида Генриховича Зорина «Невидимки», я остановился не на хорошо выглядящей, хорошо сохранившейся актрисе, а на совсем юной партнерше, которая только окончила театральный ВУЗ. Потому что я не то что прислушивался, а нервными окончаниями как-то достаточно органично ощущал ее душевный лексикон, ее знания улицы и жизни сегодняшней – все то, что помогало строить спектакль. Насколько это выражается - это уже второе дело. А вот это желание встретиться с человеком, у которого ощущение того, что творится за окнами пусть еще не интеллектуально осмысленно, а достаточно живо проявляется чувственно, мне интересно.

Г.З.: Ну а с другой стороны, ведь с молодой актрисой в определенном смысле легче, она не будет показывать норов, она понимает, что работает с мэтром. Грубо говоря, с ней работать проще, чем с Элиной Быстрицкой, за переходами характера которой трудно иногда уследить?

В.А.: Вы знаете, с ней мне было работать на редкость и легко и интересно. Может быть еще и потому, что в данном случае, раз уж заговорили о Марии Бортник, это человек (надеюсь, что так будет и дальше) не испорченный интересом к сплетне. Ей многое нравится. Вот о Марии Николаевне Ермоловой говорили, что она к старости очень любила молодежь, и ей нравилось все, что они делают. Маше сегодня нравится все или почти все из того, что делают взрослые, а иногда и старые. Это сегодня явление очень редкое. Потому что ниспровергать сегодня не просто модно. Это потом человек задумывается… Вот вы сказали хулиган, я не особенно хулиганю, но…

Г.З.: Как актер - хулиганите.

В.А.: Ну вы знаете…

Г.З.: А вот как художественный руководитель, скорее, вы осторожный человек.

В.А.: Какое-то время назад, быть может, и хулиганил. Но хулиганил осознанно. Не просто, чтобы схулиганить - а я вот так проявлюсь! Нет. Андрей Михайлович Лобанов учил меня идти от сути, от изучения природы человеческой. Он говорил, что в конечном итоге, в идеале, мы – человековеды. И наш психофизический аппарат - это основной испытательный аппарат, главный аппарат нашей лаборатории. Поэтому мне до сих пор интересно. Я люблю, не скрою от вас, подглядывать жизнь людей. Не специально, не через замочную скважину, что сегодня, в общем, довольно распространено. А люблю просто иногда остановиться и наблюдать за человеком, который этого не предполагает. Стараюсь видеть человека лучше, чем скверно на него глядеть. Получается по всякому. Поэтому иногда я чувствую себя утомленным. Но, возвращаясь к своему любимому Давиду Самойлову: «ну а покуда в мире тишина, - пишет он, - торчат кустов безлиственные прутья, распутица кончается, распутья уже подмерзли, но земля еще черна...» - так вот я еще ощущаю, так сказать, живую землю...

Г.З.: То есть вы «не целиком еще заросли памятью, как лесом зарастает пустошь», если продолжить цитирование Самойлова?

В.А.: Но вместе с тем, тот же Самойлов написал: «О, как я поздно понял, зачем я существую, зачем гоняет сердце по жилам кровь живую, и что порой напрасно давал страстям улечься и что нельзя беречься, и что нельзя беречься!». Должен вам сказать, что я, особенно последние годы, при кажущейся сдержанности, не особенно берегусь. Недавно я загрохотал в больницу с довольно серьезным беспокойством. Но нашлись люди, которые, оказывается, меня знают как артиста и относятся ко мне не просто с уважением. Гениальные люди! Такой вот Дмитрий Пушкарь, который взял меня и подчинил. Недавно он был на спектакле. Сделал за день четыре операции, а вечером пришел в театр со всей своей семьей, с мамой, прекрасно-сентиментальной, очень интеллигентной женщиной. Я вхожу после в свой кабинет, а он лежит на диване. Отдыхает. Странный, талантливый человек! Грандиозный хирург! Артист! Вскочил - в глазах какая-то такая радость от того, что мы с ним снова встретились. И вот такая встреча приносит мне надежду. Не только потому, что тебя здорово починили, а еще и потому, что встречаются в другой сфере человеческой деятельности такие вот люди. И тебе хочется рассказать что-то про него средствами, может быть, не очень внешне на него похожего человека, но обязательно рассказать об этом немного смешном, чуть-чуть странном, озорном, но талантливом человеке, для которого, в общем-то, конечная цель – это принести добро.

Г.З.: Скажите, а этот врач от вас ждал каких-то ответов на вопросы? Ну, знаете, до сих пор еще где-то теплится надежда, что люди, которые в театре - властители дум, они что-то такое понимают, знают больше, чем мы и больше, чем мы, могут сказать и понять.

В.А.: Однажды он пришел ко мне в палату перед отлетом на какой-то симпозиум, и вдруг я стал ему читать Переца Маркеша. Просто сказал: «Как сказал Маркеш...» и он: «А кто такой?». Я в ответ: «Ну, как же, родненький, ну как же вы не знаете?» Он заставил меня читать. Потом уехал, и вдруг звонит из аэропорта и говорит: «Сейчас я даю наушники, вас буду слушать не я один, пожалуйста!» Я подумал – что, показушничает? А что ему передо мной показушничать? Это он меня возвращает к нормальной деятельности, а не я его! Что я ему казалось бы! А когда он вернулся, то попросил меня уже написать этот текст: «За счастьем призрачным бродя во мгле безбрежной, унижен возвращусь туда, где только ты…».

Скажу вам прямо: я не всегда бываю весел. Иногда чувствую себя психологически утомленным. Правда, это проходит, слава Богу! Иначе было бы уж очень тяжко жить в сегодняшнем нашем времени. Но, все-таки, когда встречаешься с подобными людьми, то думаешь, что ты еще существуешь не бессмысленно, и ту черту, которую однажды можно переступить и за которой уже ничего не происходит и решительно все кончается - можно переступить. Она может подарить тебе переход в другое, относительное долголетие. Но к чему долголетие, когда ничего не происходит? И вот когда смотришь на этого человека, думаешь: нет! Еще что-то должно происходить!

Когда я прихожу на свой курс, и представляют мне уже не традиционные, такие давнишние, украденные друг у друга этюды, а показывают про то, как девочки выходят на панель, или про то, что твориться в подземном переходе... Ребята несут то, что видят на улице, в метро, в жизни, а может иногда и в семье! Что, приучать их опять ко лжи? И они помогают мне посмелее, поострее, почестнее относиться к этому не только для того, чтобы выразить это потом средствами искусства, а просто для того, чтобы осознавать, ощущать этот разный и тлетворный воздух, с проблесками озона.

Так легче жить. Такие встречи дарят надежду. Это не слова. Кто-то когда-то сказал про меня – последний романтик нынешнего театра! Не зависимо от степени успеха. Может быть, иногда начинаешь с печальной ноты, а потом ловишь себя на том, что надежда и вера, а порой и любовь - они помогают тебе оставаться живым. Да, это иногда делает тебя, может, чуть-чуть больше чем надо сегодня сентиментальным, но от этого уже никуда не денешься.

Более того, я не злоблюсь. Но порой даже не с огорчением, а с беспокойством смотрю на людей иных поколений в сфере нашей человеческой деятельности, у которых с каждым годом накапливается больше ферментов жесткости, переходящей в жестокость, проявлений вульгарного накопительства. Я не имею в виду деньги, а накопительство впечатлений, которые потом вульгарно выражаются.

Сейчас модно ругать тот же «Аншлаг» и прочие подобные программы, которые помогают зрителям глотать не пережевывая. Конечно, легче выучить песню «…ты меня не понял, поезд на перроне, ты стоял в агонии, а я в вагоне…», да еще положенную на ритм. Да это и пережевывать-то не надо, просто глотать! Когда сегодня это происходит и в нашей театральной деятельности и порой проявляется и оценивается как успех, то констатируешь, что вот так ты не сможешь. Даже если поступит распоряжение сверху. Все равно не сможешь! А потом чувствуешь, что и не хочешь! Не зависимо от того, что тебя ждет. И тогда ты снова идешь к своим студентам, и тебе вдруг рассказывают о каком-то горестном эпизоде, который они увидели на вокзале. Например, как юные наркоманы дышат каким-то клеем. Я вижу, как они страдают за них! Поэтому и приносят. Или когда я вижу людей, которые подходят ко мне после спектакля, а у некоторых на глазах слезы. Я думаю: Боже мой, и вы такие же, как я! И тогда ты начинаешь думать о том, что при всем том, что ты слышишь, при всех тех обманах, которые присутствуют в сегодняшнем дне, существует еще какие-то крупицы, которые аккумулируют то, что именуется добром.

Г.З.: Добро добром, но театр – это все равно, как не устает повторять Олег Павлович Табаков, это театрально-зрелищное предприятие. И вы все равно не можете быть равнодушным к рынку, во-первых, потому что ваш театр находится на бойком месте, во-вторых, когда, например, дело не касается, скажем, лично вас как режиссера, как актера... Два спектакля с участием Сергея Безрукова - вполне рыночный и легко усваиваемый продукт. Вы в данном вопросе человек вполне компромиссный.

В.А.: Я с вами не совсем согласен. Я не знаю, существует ли в вашем вопросе и вопрос, а не только констатация. Я могу сказать, во-первых, сегодня это место очень зажатое. С одной стороны – казино, с другой стороны – Инюрколлегия, с третьей стороны – какая-то академия со странным названием «информатики» и чего-то еще, напротив многочисленные ларьки и палатки… Кроме того это место непростое: здесь когда-то работал избитый жизнью и государством Мейерхольд, а потом был изгнан из этих стен Андрей Михайлович Лобанов...

Существует такое понятие - покаяние или моление о прощении. Оно периодически возникает. Возникало и тогда, когда театр раскололся на две части. Я не хочу сейчас обсуждать, кто был прав, кто виноват. Виноват был я! Потому что меня, сейчас очень легко говорить, пригласили и сказали: «Бери под козырек и выполняй» - иди в другое театральное заведение. Мог рискнуть и сказать «нет». Это был тот период, когда в этих сценах родился «Дядя Ваня» с прекрасным ансамблем, где были Якут и Урусова, Александр Михайлов и покойный Юра Медведев, и молодая Светлана Головина... Когда была хорошая крепкая труппа... И я оказался вне этих стен. И потом наступило время, когда я сказал себе, что моя главная задача, это - вернуть! И мне, надо сказать, в тот момент очень помог Фокин, который как бы почувствовал, что пусть их, пусть разбираются… И я, казалось бы, не соединимое - людей в тот момент ненавидящих друг друга - я их тогда хотел вновь объединить.

Г.З.: Чем Фокин помог?

В.А.: Он тогда ушел из той части, которая называлась Международный театральный центр имени Ермоловой. Через какое-то время возник спектакль «Мария Стюарт», и люди стали работать друг с другом.

Г.З.: Да, но на это потребовалось немало лет, лет пять прошло.

В.А.: Надо сказать, что это срок не большой для того, чтобы объединить людей, которые шли друг на друга стенка на стенку. Но что-то они почувствовали, так же как почувствовал и помог Марк Гурвич. И другие. И выполняя это, я тратил усилия на то, чтобы объединить людей, на то, что так суконно именуется «консолидацией». Это удалось. В связи с этим иногда возникала, не всегда, слава Богу, но иногда возникала необходимость объединить людей в чем-то, что поможет им не просто здороваться друг с другом. Это может быть понятно только мне и тем, кто живет здесь не один год. Возникали разные спектакли - тот же «Пушкин» с талантливым Сергеем Безруковым – работа, в которой занята значительная часть ермоловской труппы… По разному можно ее оценивать, но у нее есть свои поклонники. И это не только почитатели Безрукова.

Более того, до этого Сергей получил возможность сыграть на этой сцене Есенина.

Г.З.: Но, все-таки этот первый драматургический опыт Нонны Голиковой особо удачным я бы не стал называть.

В.А.: А я разве об этом сказал? Я сказал о том, что, так же как и в «Пушкине», в спектакле о Есенине возникло очень интересное актерское свершение. Этому тоже можно способствовать. И он почувствовал себя здесь не чужим. Если возвращаться к «Пушкину», то в этой работе для меня было главной если не победой, то главным итогом то, что там довольно серьезно существовали представители чисто ермоловского ансамбля. И Николай Токарев и Виктор Саракваша, и Олег Филипчик, и Светлана Дикаанидас, и Наташа Селиверстова… Этот список можно было бы продолжить.

Они выдержали, выстояли. Но все-таки было бы справедливо сказать, что возникали попытки и другого порядка. Наша критика - я не люблю, да и не умею, наступать на тех, кто однажды или не однажды отнесся к тебе, мягко говоря, не доброжелательно. Сводить счеты - нет! Это не интересно. Но необходимо уметь увидеть в любой работе творческие победы, а не замечать только неудачи. Не задумываясь о кассе даже особенно бойкое место не утвердишь.

Мы вернулись к Зорину, с которым, по большому счету и не расставались с тех далеких лет, когда возникли на этой сцене «Гости» и когда был избит за эту постановку и Лобанов, и Зорин и те, кто тогда работали в этом спектакле. Я до сих пор помню, как на собрании человек, который вел у нас политзанятия, говорил: «Я бы за это в гражданскую войну расстреливал из пулемета на тачанке!» Такое было. А с Зориным мы не расстались. Я не думаю, что Зорин особо кассовый автор. Но у него есть свой читатель, у него есть свои зрители, способные логически мыслить и страдать за других. Значит и мы, не просто приобщаясь к его творчеству, а, работая с ним, набираем и мудрости и интеллигентности зоринской. Может быть, все это нет смысла вычеркивать из нашей творческой деятельности.

Так же как, например, я не могу сказать, что поиск Алексея Левинского - это просто случайное, не имеющее никакого отношения к направлению театра явление. Нет. Мне очень интересны опыты этого режиссера. Поэтому в условиях Малого зала возникает спектакль «Смерть Тарелкина». Не знаю, замечает ли он сам что актеры, несущие в себе заряд искренней эмоциональности, помогают и ему, режиссеру, существующему, нет, не прагматично, но, расчетливо просчитывать, продумывать схемы своих спектаклей. В последней его работе возникают очень искренние, живые актерские работы с почти детской верой в то, что происходит. И тогда творчество Левинского приобретает какие-то новые оттенки. Я в этом убежден. И возникает в зале и его зритель, и какой-то другой, которому дают право и засмеяться, и засомневаться, и родить ассоциацию, без которой, наверное, нет смысла существовать. В стенах одного театра просто необходимы разные творческие проявления.

Г.З.: А я не нападаю, я спрашиваю.

В.А.: Или допустим, Герман Энтин, который однажды пришел ко мне с идеей объединить поэтическое, драматическое и оперное искусство в условиях музея, где когда-то родился удивительный спектакль «Грамматика любви» Бунина. Я помню, как покойный Розов тогда вышел и сказал: «Володенька, как хорошо, что это родилось, это как глоток свежего воздуха!» …Я очень резко отнесся к первому показу, к первой редакции пробы Энтина с сотоварищами. Но он нашел в себе силы услышать, снова вернуться к самостоятельной работе. А сегодня спектакль «Ужель та самая Татьяна?..» пользуется не просто интересом, а зрительским успехом.

Я помню, давным-давно, когда я только начинал свою актерскую деятельность, мне одна актриса сказала: «Ты что читаешь?» Я говорю: «Я читаю статью о нашем «Достигаеве». Она говорит: «Критику читают только идиоты!»

Но, тем не менее, я этим «идиотом» и остался. Порой меня заставляют страдать - не за себя, а за коллектив, который рядом. Актеры – люди разные. И ранимые, порой истеричные - иначе они не были бы актерами. И думаю: Боже ты мой, надо бы успокоить, потому что Этого надо уметь читать! Но ведь есть и этот! И этот! И волнуешься, беспокоишься по поводу того, как не ты со своими изношенными нервными клетками, а как актеры отнесутся к написанному. Почему я об этом говорю? - Когда возникает вдруг серия хороших статей о «Ужель, та самая Татьяна?» - радуешься - нас поняли, нас почувствовали!

Когда сегодня я выхожу на спектакль в Малом зале вместе с Машей Бортник, а за спиной у меня уже оценки тех людей, к которым я отношусь со вниманием и тех, которые меня, может быть, и не очень любят - вдруг и они что-то увидели и поняли в том, что я хотел сказать. В первую очередь про себя, и про своего друга Зорина, и про нашу боль. Я снова читаю и благодарю их за это. И когда сейчас нашего «Тарелкина» сравнивают с другими спектаклями, то я вдруг вижу, что делают это не в угоду тому, чтобы кого-то лягнуть и на этом фоне похвалить нашу скромную работу, а видимо принципиально. И когда подряд эти камерные работы находят отклик, то ты подходишь, читаешь и говоришь себе: «Ничего, «идиотом» был – «идиотом» и остался!»

Но все-таки ждешь людей, которые, так или иначе, скажут: «Мы тебя поняли».

Г.З.: Вы знаете, у меня иногда бывает такое ощущение, что вы становитесь заложником верности в каких-то человеческих отношениях. Вы пригласили какого-то молодого режиссера, он поставил не очень удачный спектакль, странный. Но вы все равно продолжаете с ним или с ней работать. С Фаиной Веригиной, которая никогда не поставит ни одного, к сожалению, спектакля, о котором будут говорить. Или скажем, я читаю новую пьесу Зорина, и иногда бывает такое, я думаю: «Бедный Андреев, а ведь ему это ставить!», еще не зная, будете ли вы ставить или нет. Правда, пьесу «Опечатка» в итоге поставили в другом театре. Почему? Ведь театр - не место для верности, это место жестокое. И какая-то верность может привести к тому, что кто-то из ваших учеников скажет: «Ну что ж, он так и будет ставить N., так и будет на него работать!?». А ведь молодых, которые получают копейки, держит в театре в том числе и надежда на то, что вы актер, который ставит. И у них может быть, есть какие-то идеи что-то поставить? Или пригласите кого-то из молодых экспериментаторов, кого-то, кто будет точно также, как когда-то вы Вампилова пытались привить нашему театру, открывать кого-то нового…

В.А.: Вы сейчас очень и интересно, и в основном справедливо рассуждаете. И если воспринять это ваше рассуждение как своеобразный упрек, то должен вам сказать, что я не со всем, но со многим готов согласиться. По порядку: недавно один очень известный режиссер, на мой взгляд сегодня интересно себя проявляющий, предложил поставить спектакль в котором я бы сыграл царя Феодора Иоанновича. Я сказал: «Почему?» - «Потому что вы Феодор Иоаннович.», ответил он мне. Он человек взрослый, помоложе меня, но взрослый. А я ему тогда предложил другую пьесу. Он прочитал, увлекся ею, и потом снова пришел и сказал: «Но если вы будете играть там!» И я, Господь даст, буду работать с этим режиссером.

Г.З.: Здесь, в театре Ермоловой?

В.А.: Да. Никогда не поздно вдруг попытаться осуществить какие-то повороты. Или попытаться осуществить какой-то если не прыжок, то принципиальный шаг. Для меня было принципиальным шагом отважиться взять большую группу молодежи. И сегодня, не смотря на то, что их разрывают в кино, они – моя надежда. Не лично моя, а моя надежда, которая множится на надежду театра.

Что касается Веригиной: она очень хороший педагог. Молодежь любит с ней работать. Это конечно не ответ на ваши укоры, вопросы, или размышления… Но ведь и ваша газета опубликовала очень хорошую статью о «Лунных водах». И я считаю, что этот спектакль - серьезное движение режиссера Веригиной в освоении мастерства режиссера и педагога. Потому что ее довольно крепко слаженный, но довольно скромный, местами даже вяловатый спектакль «Бал воров» при интересной работе Натальи Архангельской - он, конечно же, не «Лунные воды».

Безусловно, существует привязанность и привычка… Кстати Веригина помогла мне в свое время начать объединение двух коллективов. Вы скажите, что это организационный момент. Да! Но этот организационный момент повлек за собой сохранение театра. И его названия. Потому что находились люди, которые говорили: «Вот сбить бы это надоевшее имя!» А во мне возникало упрямство, возникала, нет, не злоба, но желание все-таки победить этих людей, оказавшихся в этих стенах случайно, чтобы Марию Николаевну все-таки не забывали.

Сегодня я думаю - вы скажите, запоздало – нет, не запоздало, я думаю о том, а что завтра? И уже без меня! Допустим, без меня? Я смотрел несколько режиссерских работ Сергея Голомазова. Он ученик Гончарова. Я ученик Гончарова. Кстати, та же Веригина – ученица Гончарова. Какое-то родство. И вот я увидел его спектакль с Евгенией Симоновой. Вы не видели этот спектакль?

Г.З.: Видел, конечно.

В.А.: Вот. Мне он нравится. Он смотрится! Покойный Ефремов, когда его однажды спросили о том, что он ненавидит больше всего - задумался и с юмором сказал: «Пьесы… и некоторые спектакли!» Я хожу и смотрю много спектаклей, а не сижу сиднем вот здесь, в этом кресле, в котором сидел еще Андрей Михайлович Лобанов, и говорят, даже Мейерхольд... Больше всего я люблю спектакли молодежные, преддипломные, дипломные. И меньше всего люблю многие спектакли даже в театрах некоторых моих товарищей, друзей. А тут я смотрел спектакль Голомазова и видел, что зритель тянется к этому. Потом я видел его постановку «Безотцовщины» по «Платонову» Чехова, где он сам великолепно сыграл Платонова. Станиславский считал, что родить жизнь тела - это значит создать характер. Я смотрел этот спектакль и думал: Боже мой, какие потрясающие живые приспособления, какая пластика! Сейчас уже мало кто этим занимается. И у меня снова родилась такая тоска по тому самому театру, который, я уверен, еще будет снова современным! Когда я был еще мальчишкой и видел Добронравова, Качалова, Тарханова - удивительных людей - когда живая характерность помогала не просто обозначать, а рождать характер и жизнь тела. И вот это я увидел у Голомазова в «Безотцовщине» - когда у совсем молодых артистов и у зрителей рождались настоящие слезы…

Я осознанно сказал себе: я должен попытаться, чтобы этот человек был здесь! У него много работы, он как принято сейчас говорить, востребован. Я знаю, что и некоторые большие театры пожелали его видеть у себя. Он согласился ставить у нас и уже начал работать над «Фотофинишем» Питера Устинова, который я по глупости или по наивности думал сначала сам ставить и сам играть, позвав в помощники кого-то из своих товарищей ермоловцев.

Эту пьесу хотели ставить в другом театре, а потом мой товарищ, художественный руководитель другого театра отдал ее мне. Он сказал: «Это ваша роль». И я сказал себе: «Впереди у меня дата взрослая, Господь даст, доживу – и если мне это подарили - надо сыграть, вновь попытаться сыграть что-то живое! Тем более что в пьесе, как мне кажется, по многим параметрам написано про меня многое из того, что накопилось за мою уже длинную жизнь. Голомазов увлекся и сейчас уже работает со Станиславом Бенедиктовым над сценографическим решением.

Он просмотрел весь репертуар. Довольно, если не сурово, то, что говориться, делово, если не рационально, то, множа это на серьезные соображения, смотрит спектакли и артистов, выбирая, кто может в этой пьесе участвовать всерьез. Для меня вот этот шаг чрезвычайно принципиален. Так же как до этого осуществленный мной большой набор молодежи.

Г.З.: Скажите, у вас обидчивость актерская есть? Или в вас сильней режиссерская обидчивость, или какая-то третья еще?

В.А.: Сказать вам нахально? Я знаю, что я хороший актер. И я знаю, что я актер, который, как Лобанов говорю, никогда не брался за Шекспира. Он его всегда очень интересовал, но он никогда не брался его ставить. Почему-то робел.

Самый наш известный может быть режиссер из моего поколения на открытии Манежа вдруг - для меня это было неожиданно, потому что я не вхожу в так сказать экстраэлитарную категорию - стал вспоминать мои работы: Аттилио в «Субботе, воскресенье, понедельнике», Зилова в «Утиной охоте»… Вспоминал, как я играл, как он приводил свою дочку, ставшую сегодня актрисой, звездой, показывал, учил ее, как надо играть... Я никогда не соревновался и не говорил: «Я тебя переиграю». Я знаю, что хорошо профессионально оснащен. Мне, прежде всего, помогают, если хотите, моя человеческая и щедрость и усталость и нерв.

Как режиссер я упрям. Был период, когда я ставил «Прошлым летом в Чулимске» А. Вампилова или спектакль по его эпизодам и недописанным пьесам «Стечение обстоятельств» - тогда дружно писали многочисленные статьи, одна из которых, до сих пор помню, называлась: «Андреев спасает для нас Вампилова». Недавно после того, как на канале Культура вдруг выплыл ермоловский «Чулимск», мне позвонила одна мадам критик, не самый так сказать добрый, и сказала: «Слушай, какой хороший спектакль ты поставил еще тогда, в 70-е годы!»

Я тогда был не так скуп в желаниях. И смелее. Я не задумывался, что скажут обо мне. И тогда я ставил и «Горное гнездо» Мамина-Сибиряка, и другие пьесы... Хотелось и брал! Мне один человек сказал в свое время: «Володь, знаешь, твое несчастье в том, что ты ничейный человек. А в наше время надо быть чьим-то, чтобы тебя защитили, чтоб тебя поддержали». А другой человек мне сказал: «Может и хорошо, что ты ничейный, потому что завтра этого человека, чьим ты был, может уже и не быть, а потом вдруг не станет и того, чьим ты мог бы стать».

Я в свое время не задумывался, чьим буду. И когда ставил «Берег»Бондарева, то ни в коем случае не думал о том, будут или не будут меня хвалить. Я вам правду говорю. Просто мне было интересно. Мне жизнь давала возможность рассказать о том, как советский человек едет за рубеж и должен бояться встретить свою первую любовь. А рядом подглядывающий человек (Самсонова здорово играл Никита Подгорный), который перестает был другом и становится соглядатаем, надсмотрщиком. Мне было интересно обо всем этом рассказать средствами именно этого автора. И вся мои работы, не зависимо от степени их успеха, были продиктованы этим.

Мои работы меня увлекали, и я не боялся. Когда некоторое время назад нас истерически призывали оценивать работы театров по проценту загруженности зала, то тогда наш брат начал ставить такое, что страшно. И когда я приходил к своему другу директору, он невесело смотрел на меня и говорил: «Да, наш театр особый, традиционный…» Но я чувствовал, как ему хочется, чтобы я поставил водевиль! Потом закрутили в обратную: не важно сколько, важно – что! Важно – про что! И тогда начинаешь думать: ребята, что же вы творите? Но я всегда себе говорил: «Те, кто это творит - они тоже люди со своими страстями, со своими разными запасами интеллекта, совести…». Что по этому поводу истерить? Ты иди своим путем, пока еще идешь, пока ты еще не спотыкаешься.

Г.З.: Хотел про одно спросить, спрашиваю уже про другое. Ушли далеко от Бондарева. А, вот в этом году 60 лет Победы. Я понимаю, что совершенно не обязательно ставить спектакль…

В.А.: Но все ставят.

Г.З.: Кто-то ставит, кто-то не ставит. Обязательности уже нет. И спектакль Петра Фоменко «Одна абсолютно счастливая деревня», который был поставлен не к круглой дате, все равно будет одним из лучших. А новых спектаклей – нет. Нет не повторений, нет нового какого-то серьезного осмысления. А от кого этого нового осмысления и сродства с военным временем ждать? А ведь война – из тех моментов, когда вопрос смысла жизни ставится особенно остро. У меня есть родственница, тетка, которая, когда я на нее смотрю или думаю о ней, вселяет в меня оптимизм. Говорят, в России нужно жить долго. Ей много лет, она помнит революцию, пережила страшные 30-е, войну, оттепель, перестройку и теперь, каждый день возвращаясь с работы, из своего института, мучается, что вот, разваливается наука…

В.А.: Вот вы говорите о своей тете. Я ее не знаю, но у меня рождается какая-то удивительная нежность по отношению к этому неизвестному мне человеку. Вы говорите: «А зачем жить?» У Реттигана в пьесе «Глубокое синее море» женщина, талантливая художница, которая пыталась покончить жизнь самоубийством, говорит человеку, который спас ее от этого шага: «А зачем жить?» А он говорит: «Для того, чтобы работать!» А она: «А работать-то зачем?» Он говорит: «Для того чтобы жить!» Можно пытаться расшифровать, или поспорить с этим, а можно это просто почувствовать. Как говорит тот же Зорин: «Откуда приходит к тебе мысль?» - даже к такому умудренному журналистским опытом человеку как Заславский? – «Из чувства, из смутного, из тайного чувства, которое сгущается и вдруг становится тебе ясным. И рождается мысль». Так что ваша тетя хотя бы своим примером несет пользу. Потому что так много сегодня людей вялых, ничем не интересующихся! Говорю это не потому, что я человек из далекого прошлого. Я человек из сегодняшнего дня. Только человек не очень веселый. Совсем не веселый. Но я со своим невесельем, со своей печалью все время борюсь для того, чтобы жить по примеру вот этой художницы. Для того чтобы жить.

Мне очень хотелось ко Дню Победы сыграть спектакль «Перекресток», который мы не один сезон играли с Элиной Быстрицкой. И ничего более честного сыграть 9 мая нет, когда человек, который освободил три страны, говорит о том, что стоило ли отдавать полторы тысячи дней, каждый из которых мог оказаться последним, для того, чтобы у тебя сегодня отняли то, что тебе дороже жизни – твою любовь? И когда ты входишь в серое здание с его обязательным ритуалом – бюро пропусков - буравящий взгляд, будто ты диверсант. И зеленый околыш на фуражке. И потом коридоры, коридоры, коридоры, длинные точно Крестный путь! Ты входишь, и у тебя язык пересыхает, будто ты пришел на допрос и должен признаться в измене Отечеству. И ты понимаешь, что все твои ордена и медали, напяленные на гимнастерку - ничто, и ты сам ничто и колотись хоть головой об стол, ты - ничто! Потому что везде один и тот же стереотипный, ничего не значащий ответ и бесцветные глаза. А до этого человек говорил о том, какое это удивительное чувство: быть одновременно молодым и ветераном! «…Ни с чем не сравнимое чувство. Мы выглядели не как на параде: в разношенных шинельках, в застиранных гимнастерках, в растоптанных кирзовых сапогах. Но в нас обуревала такая безумная гордость! Мы победили всемирное зло»! И потом отняли любовь, оскорбили, обидели… Я думаю, что это было бы интересно.

Спектакль пользовался большим зрительским успехом. Сейчас я работаю над новой редакцией «Перекрестка» с Татьяной Шмыгой, талантливой актрисой, красивой женщиной. Она очень интересно репетирует. Мне очень хочется снова рассказать об этом человеке, который сегодня один и который говорит: «Наступает такой момент в жизни, когда надвигается невидимая черта. Однажды ты переступишь ее, и уже ничего не произойдет. Решительно ничего». Она говорит: «Так это очень способствует долголетию. - А к чему долголетие, когда ничего не происходит?» В этом вчерашний фронтовик. И там есть много таких напоминаний. Я надеюсь, что вскоре мы сыграем этот спектакль.

Г.З.: Про Вампилова. Скажите, пожалуйста, что вы думаете о нем? Странный какой драматург, его многие считают самым крупным после Чехова в русском театре. Но невозможно назвать ни одного великого спектакля по Вампилову. Можно назвать очень хорошо сыгранные роли, какие-то спектакли очень интересные. Но чаще всего актерские работы, которые давали характер очень интересный. Любшин в вашем спектакле или...

В.А.: Медведев очень хорошо играл Мечеткина, Архангельская играла в «Чулимске».

Г.З.: Вы сами, Табаков в «Провинциальных анекдотах», Даль в фильме. Но сказать, что этот фильм целиком был событием? – Нет. Почему все-таки Вампилов ничего такого не дает, и если он для вас, как, скажем, и для Табакова или для Дорониной, - вы их называете своими самыми любимыми драматургами. Почему вам не удается доказать это великим спектаклем. Табаков говорит: «Это великий драматург». А выходит «Утиная охота» у него в театре такая, что… ну, средний драматург, хочется сказать, может, вообще плохой.

В.А.: Вы спрашиваете, почему сегодня я не возвращаюсь к Вампилову?

Г.З.: Да. Вы же хотели поставить «Прощание в июне».

В.А.: Вас боюсь.

Г.З.: Ну, есть же критики, которые к вам относятся еще лучше.

В.А.: Я говорю вас, а имею ввиду другое. Я боюсь. Когда-то даже злые критики писали про «Утиную охоту» - «спорная, но бесспорная «Утиная охота» Владимира Андреева». Нечто похожее писали и про мой «Чулимск». А сегодня я боюсь: а вдруг не получится?!

Потрясающая пьеса «Прощание в июне». Очень интересная. Могла бы быть сегодня очень свежей. Раньше не боялся, сейчас боюсь. Не за себя. Почему я вам так подробно, заинтересованно говорю о том же Голомазове или о каких-то лабораторных работах последнего времени наших малого зала и площадки в музее, которые считаю достойными, дорогими? Потому, что они действительно получились. И коллектив их принимает, и зритель интересуется. А есть вещи, которых боюсь.

Одной из своих значительных работ считал «Танго» Мрожека. Об этой работе писали серьезные критики. Некоторых из них я ценю, потому что есть люди, мнение которых для меня очень важно. Я до сих пор помню, как вы меня долбанули за первую пьесу Островского «Картины семейного счастья» в студии «ТЕСТ». Но та статья меня не оскорбила, хотя вы были довольно резки. Но первая ваша фраза заставляла меня эту работу принимать без истерики. Потом появились другие, захваливающие рецензии на этот же спектакль. Я все это собирал и перечитывал. А в период работы над «Танго» меня несло в полезном для меня направлении. Актеры работали с удовольствием.

Сейчас ставлю пьесу Франзуазы Саган «Замок в Швеции». Сегодня прогнал вчерне половину будущего спектакля, без оформления, без костюмов, без всего - таким первым грубым помолом. Но где-то рождается радость от того, что появляется ощущение правды этого странного, сложного автора, актеры уже что-то чувствуют, рождается ансамбль. И тут же она гаснет, потому что думаешь о том, что вдруг ты не почувствуешь, не сможешь выразишь то, что у тебя где-то в нервном сплетении.

Такие чувства возникают и тогда, когда сегодня снова обращаюсь к Вампилову. Я читаю его очень часто: коротенькие рассказы, грандиозную незаконченную пьесу «Несравненный Наконечников» - до сих пор живой тип - парикмахер, решивший заняться драматургией… Совсем недавно меня попросили в одном крупном провинциальном театре поставить «Прошлым летом в Чулимске». А я думал: «Повторяться я все равно не буду. А вдруг толканет меня в формотворчество для того, чтобы оживить Вампилова»? Я отказался.

С нетерпением жду встречи с драматургом Питером Устиновым, с ролью в его пьесе, с режиссером. Этой встречи я жду и надеюсь, что она не просто возникнет, но и завершится.

Г.З.: Когда говорят о советском времени, то сегодня все это окрашивается одним цветом, это уже прошлое, подернутое какой-то общей дымкой. Вы наверняка помните это время разным…

В.А.: Вы знаете, я сейчас расскажу историю про одного человека, Голубева, он был такой, как Победоносцев над Россией, серый, очень на Суслова похожий. И я пришел к нему однажды и сказал: «Я вас очень прошу: меня представили к ордену Трудового Красного знамени, а Леонида Павловича Галлиса к грамоте Верховного Совета. Можно попросить вас дать мне грамоту, а ему орден»? Евсеев говорит: «Не вам, товарищ Андреев, распределять государственные награды!» Он получил право на меня заорать. А Матвеев, начальник покультурнее, сидел и молчал. Было странно, что на взрослого, народного артиста орет этот вот… Как же я их ненавидел в тот момент! И как часто для того, чтобы сдержать и защитить театр, я шел на все это! Как любой руководитель. Тогда говорили: «Хочешь заниматься искусством, сынок, - брать под козырек и исполнять!»… И Леонид Павлович получил орден трудового Красного знамени, и смирился. И скончался народным артистом России и орденоносцем. Он зашел ко мне и сказал: «А мне сказали, что орден - это большая государственная награда, чем звание». Я подарил эту радость Галлису.

Было много отвратительного, но тогда существовали дома пионеров и детей гнали не на вокзал и в проституцию, а в кружки по интересам. Находили деньги на то, чтобы воспитателям давать возможность работать, создавать какие-то ансамбли. Я жил на Большой Спасской, в районе трех вокзалов, и если бы не дом пионеров на улице Стопани - я бы погиб, меня бы улица сожрала. Там я познакомился со многими интересными людьми, встретился с Роланом Быковым, который мне потом сказал: «Иди к Лобанову учиться». И была интересная компания - ребята, девчата - и это спасло.

Г.З.: Хотите отвечайте, хотите – нет. Мне интересно, как у вас строятся отношения с вашей женой, которая работает в Театре Сатиры, несмотря на то, что там непонятно что происходит? Она снимается в фильмах, которые, я не сомневаюсь, вам не нравятся. Вы говорите об искусстве? Или вы решили, что быт общий, а в искусстве вы существуете отдельно. Она не судит вас, а ее. Я смотрел недавно фильм, где она играет революционерку-лесбиянку, фильм кошмарный!

В.А.: С каким же воодушевлением она говорила об этом сценарии! И как она потом плевалась и говорила: «Зачем я на это пошла? Я поверила, я думала о другом». Она очень популярна. Ее любит народ. Ее любит определенный круг людей. Молодежь любит. Но любит за что? За Гайдаевские фильмы: за «Ивана Васильевича», за «Операцию Ы», за фильм, в котором она была партнершей Даля... Она время от времени выступает на телевидении, после чего приходит огромное количество писем. Она значительно популярнее меня, хотя я достаточно известен в определенном кругу и у меня есть люди, которые меня ценят, уважают.

Г.З.: Да, это, конечно, всенародная популярность.

В.А.: Мы разные, а вот она любима. Вот и все. Если мы стоим где-нибудь в Манеже, то в первую очередь берут интервью у нее. А зачем им моя физиономия? Ну, Андреев, а что тут такого?

У нее основной критерий – это прием зрителя. Я ей говорю: «Наташечка, понимаешь, существует разный зритель». Но я с ней по этому поводу не спорю. Я по-другому отношусь к публике. Меня устраивает Малый зал. Мне нравится видеть глаза людей. Мне интересны зоринские «Невидимки». Мне это дорого. У нее другие мысли.

Она считает меня более профессионально оснащенным артистом. Она человек способный, она - индивидуальность занятная. И до сих пор, как говорил покойный Товстоногов «выходку имеет». Мне Наталья дорога тем, что она меня не однажды спасала. Года два назад, например, я мог перейти в мир иной от двусторонней пневмонии. Я должен был лететь играть спектакль в Магадан. Просыпаюсь и думаю: «Еще посплю, что-то как-то я странно себя чувствую». Ну, - думаю, я - лошадь. В год лошади родился - еще полежу, потом встану, а в самолете приду в себя. Она видит, что я какой-то странный, как-то странно отвечаю - и вызывает скорую помощь. А врачи говорят, чтобы вызывали реанимацию, потому что они ничего сделать уже не могут. И меня увезли прямо в реанимацию Боткинской больницы. Она сидела там, в коридоре и никуда не уходила. Если б не она…

В двух спектаклях я по своей злой воле падал на одну сторону - был очень точный расчет - как меня учили в мои восемнадцать лет. Отбил себе и ногу, и сухожилия. И позвоночник, в общем-то, привел в негодность. Я уже почти не мог ходить: проходил несколько шагов и падал на кровать. И все думал, что все нормально, что скоро приду в себя. Я приезжал на юбилеи Вячеслава Молокова, а вскоре и Бориса Быстрова и, кривясь от боли, выходил на сцену, говорил зрителю о том, что сегодня такой-то удивительный артист празднует свой день рожденья!.. И никто не догадывался, что я еле стою. А потом я быстро выходил, садился в машину и дома падал в постель. Думал - все, конец. Долгое время говорил: «Не трогать, никаких врачей, ничего!» А Наташа вызвала специалистов, заставила меня пройти исследования... Если бы не она, то неизвестно, ходил бы я сейчас…

Она преданный человек, несмотря на ее такую вот кажущуюся легкомысленную безвозрастность. Было бы несправедливо такой ее считать. Народная артистка, любимая народом, она - очень домашний человек. Бывает иногда нервна. Если не истерична, то слишком подвижна в оценках, в претензиях, но человек она верный, преданная мать. Если бы вы ее утром увидели дома, когда она что-то трет, занимается домашними делами, то вы бы ее не узнали - совсем другой человек. Но она умеет перевоплощаться, иногда преодолевая и усталость, и обиды. У нее есть основания огорчаться, что в театре Сатиры она играет пустяки. А ведь сравнительно недавно было время, когда она еще играла хорошие большие роли!..

И потом… Мы с ней прожили много лет - очень разные люди – она такая подвижная, увлекающаяся, деловая... А я… «теперь с годами стал скупее в желаниях». Но, знаете, быть может, это единство противоположностей и позволило нам почти всю жизнь прожить вместе.