Блаженная

К юбилею Инны Чуриковой

Неважно, в кадре или на сцене, сидит или стоит. Обращаешь внимание на то, как она смотрит, стоя или сидя вполоборота. Глаза, чуть навыкате, смотрят пристально и выражают некоторое удивление. Что бы там ни было перед нею, все для нее – неожиданность. Как будто сама жизнь вызывает удивление, поражает, порой ужасает, но в ее глазах удивление и ужас всегда смешаны с приятием, это какое-то христианское смирение, готовность принять судьбу такой, какая она есть, какой бы стороной она не обернулась, она готова и к лишениями, и к страданию.

И в этом смирении она – победительна.

Глядя на таких, как она, вернее, на сыгранных ею героинь, говорят – блаженная (Вроде как: «Вы танцуете?» – «Танцую». – «А я пою».) А с другой стороны, в Евангелии от Луки написано, что блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное. А еще блаженны плачущие, и алчущие ныне – блаженны.

Загадочные слова, может быть, наиболее загадочные из всего, о чем темно говорится в писании. Нищие духом в этом контексте – вероятно, те, кто скромен, не лезет вперед, не является харизматическим лидером. Но нищий духом – не значит слабый духом или бедный. И если так, то все сходится, в смысле – такое определение подходит тем скромным и самостоятельным, в смысле – отдельно стоящим, но не сгибаемым, сильным женщинам, которых в большом количестве переиграла Инна Чурикова. 

Количество, впрочем, здесь не является определяющим качеством. Вернее: она играет много, но это множество исчисляется не количеством сыгранных и играемых ролей: в родном «Ленкоме» - «всего лишь» Глумова в «Мудреце», Антонида Васильевна в «Варваре и еретике», Филумена в «Городе миллионеров», а еще – санитарка в пьесе Александра Галина «Сорри» (совместная постановка «Ленкома» и Российского театрального агентства). Тут, вероятно, кстати будет сказать, что все ее санитарки – поэтессы. Чурикова – актриса-романтик, ее героинь не испортит даже легкомысленное прошлое: ее Филумена, вероятно, как и положено автором, была не слишком разборчива в прошлой жизни (не поверить в то, что она говорит, ведь тоже нельзя!), в том, что советский поэт когда-то назвал «ненужными связями и ненужными дружбами». Но у кого повернется язык упрекнуть ее в этом?! Даже в легкомыслии она величественна, как королева.

Описание актрисы Инны Чуриковой неизменно начинают с описания ее лица. И это описание, так или иначе, апеллирует в нашей литературной памяти к тому, как Толстой, все более и более воодушевляясь и даже влюбляясь, пишет о княжне Болконской.

Как почти всякая великая русская актриса, Чурикова умна. От нее ждут парадоксов в духе Шкловского, но она говорит умно и просто, кажется, все про себя понимает, но при этом абсолютно лишена какого бы то ни было высокомерия к людям или к жизни. И это тоже кажется странным.

Странными привычно воспринимают и ее героинь, хотя они-то – самые что ни на есть традиционные, если мерить их русской литературной или любой другой традицией.

Умные, всепонимающие, одинокие, часто – брошенные. Она – одна. Даже у родного мужа, Глеба Панфилова, в его фильмах, - одна. Он всегда выбирал ей таких героинь (в России их принято называть сильными женщинами, - опереться им не на кого). В «Начале», в «Вассе», в «Прошу слова». Одна – в значении: отстоит от других. В «Прошу слова» у героини Чуриковой вроде бы и муж какой-то имеется, но она все равно одна переживает и перемогает все беды и муки (а не-панфиловский «Курьер» и вовсе начинается с того, что героиню Чуриковой разводят с теперь уже бывшим мужем). 

Если писать о взаимоотношениях героинь Чуриковой с мужчинами, неизменно «упрешься» в цветаевское, знаменитое: «О, вопль женщин всех времен: «Мой милый, что тебе я сделала»…

Чурикова – из тех актрис, о которых можно сказать: «Ее тема…». Ее тема – не ретирующихся, не пасующих перед судьбой. Наоборот, смело вступающих в бой с самой неизбежностью (и в этом смысле – из тех, кто, прошу прощения за избитость цитаты, коня на скаку и в горящую избу…). Героини Чуриковой бесстрашно вступают в игру, которая не обещает удачу, даже если это, как в «Варваре и еретике», игра в карты или в рулетку, хотя как раз для таких игр ее «подопечные» всегда были излишне интеллигентными или слишком заняты своими делами или заботами души. Ее игра – это русский бунт, бессмысленный и беспощадный, но в карточно-рулеточном варианте.

К слову, в «Варваре и еретике» (по «Игроку» Достоевского) Чурикова смело, без какого бы то ни было драматизма согласилась на возрастную роль бабушки, которую все ждут и которой друг друга пугают. А сыграв бабушку, через год или два, на той же сцене «Ленкома» вернулась в «большую любовь» – в «Городе миллионеров» (по пьесе Де Филиппо «Филумена Мартурано»). И смелость, и непредсказуемость – приметы величия, о чем с некоторой осторожностью говорят, когда речь заходит о Чуриковой (разговоры о «взрослых» лишены той разухабистой свободы, с какой раздаются титулы в кругу начинающих молодых).

Чурикову можно назвать великой. Не просто хорошая или замечательная, или очень талантливая, каких много в разных возрастных категориях. Великих, как всегда, единицы, но они есть. Великая – Татьяна Доронина. Любопытно сравнить их, найдя поразительную несхожесть. Заметить, к примеру, какой на себя непохожей и разной бывает в кино и на сцене любовь. У Чуриковой – всегда тоска по любви, взгляд на любовь со стороны, на расстоянии. Не потому, что она не подпускает или не впускает в себя это сильное чувство, нет, любовь всегда в ней, но она не хочет разрушить чувство прикосновением к реальному предмету, предпочитая личному контакту – духовное, эмпирическое общение, хотя бы и в стихах. К ее героиням подходит замечание, сказанное совсем недавно по поводу современной любовной литературы: в русской литературе по-прежнему любят сквозь слезы.

Еще, что объединяет Чурикову с другими великими, - небольшое количество ролей. С великими так всегда: чем больше талант, тем меньше ролей, тем реже - новые. Ну, и конечно, чем меньше ролей, тем больше помещается в каждой.

И хотя Чурикову сложно приписать к какому-то определенному методу или стилю, к ее игре удивительно точно подходят наукообразные рассуждения Станиславского о лучеиспускании и лучевосприятии на сцене. То и другое К.С. полагал «невидимыми путями и средствами взаимного общения», «невидимого общения через влучение и излучение, которое непрерывно движется над словом».