Нормальный человек крайностей

- Иосиф Давыдович! Глядя со стороны, по телевизору, например, может показаться, что вы - совершенно безэмоциональный, во всяком случае, очень сдержанный человек. Вас по-человечески что-нибудь волнует?

- (Смеется.) Все дело в том, что вы действительно смотрите издалека. Как вы говорите, со стороны. Я не знаю, куда мне деться от избытка моих эмоций как положительных, так и отрицательных. Я не думаю, что вообще можно судить о человеке, глядя со стороны. Тем более что журналисты народ такой: глядя со стороны, начинают делать свои выводы и публично озвучивать свои фантазии. Я - нормальный человек. Таким себя считаю. Немножечко легко возбудимый. Может быть, с возрастом это накопилось, - я и вспыльчив и обидчив. Меня все волнует. Даже больше, чем хотелось бы. Больше, чем хотелось бы моим близким. Я не читаю газет, не смотрю телевизор абсолютно…

- Но телевизор-то у вас дома есть?

- Конечно, есть. И не один. В каждой комнате - телевизор. Мои домочадцы все смотрят… Вопрос не в телевизоре, а в отношении к тому, что показывается. Вопрос и во времени: у меня просто физически нет времени, и если оно у меня остается, я стараюсь смотреть только информационные программы - "Вести", "Время", "Новости", "Сегодня".

- У вас в офисе немалый штат помощников. Кому-то из них вы доверяете отслеживать всю информацию, которая касается вас?

- Я по Интернету получаю все, что связано с фамилией Кобзон. Только это я и читаю. И то - набирается почта, и когда я куда-то лечу или еду в поезде, я использую это время для чтения всего, что накопилось. То же самое и с телевидением: для того чтобы не пользоваться только какими-то кулуарными сведениями, хочется получать информацию из разных источников - НТВ, ТВ-Центра, ОРТ, РТР… Почему я был против того, чтобы выставлять на конкурс ТВ-Центр и лишать его лицензии? Это глупость. Это не самый сильный канал, но и не самый экстремистский, не правого или левого уклона. Да, это - московское телевидение, лужковское. Но Лужков и сам давно уже стал либеральным политиком. Конечно, меня волнует это. Волнует все, что происходит у меня в стране, все, что происходит со мной, в Думе, где я уже второй созыв, а депутат - уже в третий раз, поскольку был еще и народным депутатом СССР… Волнует все, что происходит не только в политике, но и в культурной жизни. Юбилей Касаткиной, премьера в Ленкоме, у Марка Розовского… Волнуют выступления моих коллег.

- По-человечески или волнует как нечто, что случается с вашими близкими или друзьями? Сами спектакли вас захватывают, трогают?

- По-человечески… У каждого из нас есть свои симпатии и антипатии. Если в Москве свыше 60 театров, то при дефиците времени или отсутствии такового, оставляешь себе один или два театра, которые ты любишь и в которых тебе интересно бывать. Не более. И конечно, меня это волнует. Я ведь ни перед кем не ответственен, кроме избирателей, к которым я могу приезжать раз в квартал в далекую Забайкальскую область. Перед своим окружным электоратом я должен отчитываться. А в остальном я - законопослушный, но не чинопреклоненный человек… Еще волнует, как мои дети живут, как внучки растут. Меня очень беспокоит, когда относятся безучастно к людям, которые заканчивают свою активную жизнь в спорте или в искусстве. Жалко смотреть на вчерашнюю звезду, которая сегодня никому не нужна, выброшена. Пытаешься чем-то помочь. Так что я живу очень насыщенно, очень эмоционально в отличие от многих моих коллег. Иной раз им завидую, - завидую тому, что они так организовали свою жизнь, что у них остается время и на ночные бдения, и на прогулки, и на рыбалку, и на все что угодно. У меня не получается. Если я планирую какой-то отдых, то это не индивидуальный отдых, а обязательно связанный с семьей, с детьми, с внуками или с каким-то мероприятием. Я давал себе слово к 60-летию изменить свой образ жизни - у меня не получилось… Вот видите, а вы, молодой человек, смотрите на Кобзона и говорите, что, глядя со стороны, Кобзона ничего не интересует. Нас, артистов, считают представителями богемы, которые либо пьют, либо блудом занимаются, либо это никому не нужные, беспомощные люди. Не хотят видеть, что нам свойственны обычные - элементарные - человеческие, гражданские чувства, которые присущи всем.

- Три года назад вы заявили, что уходите с эстрады…

- Я ушел.

- Но тем не менее все время выступаете, появляются новые песни. Так ушли или не ушли?

- Ушел и не нарушил свое слово.

- В чем же тогда заключается ваш уход? В том, что вы перестали зарабатывать выступлениями, или что?

- Не то что зарабатывать. Я занимался активной гастрольно-концертной деятельностью, постоянно работал с сольными концертами. У меня и коллектив был. Уход в моем случае - дело принципа. Я это сделал, дабы показать, что уходить можно вот в таком состоянии, когда ты в форме, когда ты еще можешь забить гол, но не хочешь. А не хочешь не потому, что устал или тебе лень, а чтобы другие задумались, те, кто давно уже не могут забить гол, но все время бегают по полю. Я хотел дать моим коллегам повод подумать, имеет ли смысл держаться на плаву и будоражить внимание публики, если ты уже не в форме. Я считал: все, что хотел спеть к этому времени, я уже спел. Охватил все жанры, записал последние две "золотые коллекции". Их хватит, может быть, сотне моих коллег на всю жизнь. Я записал их за полтора года. С четырьмя академическими коллективами - порядка 700 новых произведений. И сказал: "Все, вот мой последний сольный концерт". Спел его в "России", поцеловал сцену и ушел. Больше - по сей день - ни одного сольного концерта у меня не было.

- А гастроли?

- Это не гастроли. Я принимаю участие только в каких-то мероприятиях. Это не мои концерты. Это юбилеи какого-либо поэта или композитора, акция какая-нибудь или марафон, какое-то посвящение ветеранам... Сольные концерты я закончил петь 11 сентября 1997 года. Но я не могу также вычеркнуть себя из активной творческой и общественной жизни. Не могу не выступить на Васильевском спуске, на Красной площади, на каких-то мероприятиях, связанных с чем-то, не просто с коммерцией.

- Вы продолжаете заниматься голосом?

- И голосом и репертуаром. Если я выхожу на сцену, то, конечно, занимаюсь.

- Распеваетесь?

- Перед выходом на сцену - обязательно.

- А ежедневно?

- Ежедневно я и в свое время не занимался. Я очень часто и много работал… Это такое школярство, когда говорят, что каждое утро занимаются по полтора-два часа. Я получил в свое время замечательную вокальную школу в Институте имени Гнесиных. Мне достаточно - для того чтобы подготовить свой вокальный аппарат к работе и не нагружать его бесполезно - 20 минут перед концертом. Я ни в коем случае не провожу аналогии и не сравниваю, но Шаляпину, как известно, было достаточно промычать в нос одну-две ноты - и он шел на сцену. Это все индивидуально.

- А как вам удается сохранить голос куря? Это вообще мешает или нет?

- Давайте рассмотрим физиологию. Никотин и вся гадость, все смолы при курении осаждаются на слизистой. Когда вы поете, то, естественно, происходит отделение всего этого. У женщин слизистая реагирует гораздо хуже. У мужчин это не так ощущается. Оттого, что я постоянно работаю и массирую таким образом слизистую, вся гадость выходит.

- То есть вы относитесь к пению как к своего рода профилактической процедуре?

- Пение меня просто спасает. Но я не задумывался над тем, что нужно петь для того, чтобы можно было курить. Или - наоборот.

- Вы часто выступаете с критикой молодых исполнителей. Может ли так случиться, что вы поймете: смены нет, надо возвращаться и петь дальше?

- Хотел бы, чтобы вы были объективнее. Я не часто выступаю с критикой современной эстрады. Я, наоборот, очень благожелателен, когда говорю о современной эстраде. Единственное: я отношу к недостаткам современной эстрады отсутствие, во-первых, патриотизма. Но он отсутствует во всей стране. Во-вторых, отсутствие идеологии, но она тоже отсутствует в стране. И - как результат - третье: отсутствие хорошей поэзии у моих коллег. Что очень плохо, поскольку плохая поэзия не развивает ни исполнителя, ни слушателя. И - отсутствие хорошей, качественной музыки. Если раньше мы пели музыку и стихи, то сейчас - музыку и слова. Вот это - моя основная критика. А в остальном у нас эстрада сегодня намного интереснее, чем была. Мы были все застегнуты на все пуговички, пристегнуты, нам то сбривали бороды, то брюки-дудочки разрезали… А сейчас - фантазия работает, молодежь делает то, что хочет. Возможности - колоссальные.

- Я имел в виду те ваши выступления, в которых вы как раз говорили об отсутствии хороших песен…

- Качественных! Будем так говорить. Потому что шутить-то можно. Я, например, частушки очень люблю. Мы с Зыкиной Людмилой Георгиевной можем всю ночь подряд до утра петь соленые частушки вместе с Виктором Темновым, под его замечательный баян. Но это - разные совершенно жанры! А когда со сцены певец поет "зараза не дала мне два раза" или "обманула три раза"… Это можно в компании. Я могу вам столько частушек напеть, что вам тошно станет, и такие матерные, что уши будут вянуть… Но не на сцене. Есть какая-то элементарная этика в профессии, которой надо придерживаться.

- Как вы относитесь к цветам, которые вам дарят слушатели?

- Очень бережно. И всегда делаю замечания коллегам, которые небрежно берут их у преподносящего эти цветы и бросают на рояль или, что еще хуже, на пол - как веник. Я считаю, что цветы - это выражение самых дорогих чувств. Если они подарены не родными и близкими, а из зала, и человек шел на встречу с тобой, готовился к этой встрече, отдал тебе предпочтение… Я очень люблю скромные цветы, и мама моя всегда любила скромные цветы, то есть простые - ромашки, например. А из уже культивированных очень люблю орхидеи - это мои самые любимые цветы. Когда преподносят из зала незнакомые люди один цветочек или три, или даже букет, - конечно, я к нему отношусь как к большому подарку.

- Несколько раз мне доводилось видеть ваши выступления в небольших аудиториях, где ваше отношение к слушателям было похоже на отношение родителей к детям, которые всегда готовы прочесть своим чадам любимую сказку. Это так?

- К сожалению, мы с вами не на равных ведем беседу, потому что нас разделяет огромная разница в возрасте. Я с первого дня своего выхода на эстраду в сольных концертах все время разговариваю с моими слушателями. Вы считаете, что это - сказки, пожалуйста, считайте это сказками - мне все равно.

- Я не хотел вложить в это обидный смысл…

- Образно, я понимаю… Не важно: "Ленин и печник", "Колобок", - все едино. Вопрос в другом: у меня не было никогда зряшного, пустого репертуара. Просто развлекательного. У меня всегда было повествование, если можно так сказать, я любил всегда петь песни, положенные на хорошую поэзию. Когда можно было о чем-то рассказать, когда песня могла быть маленьким сюжетом, маленькой картинкой. Поэтому я никогда не прыгал по сцене, никогда не бегал - я никогда не хотел отвлекать моего слушателя от темы нашего разговора, нашей беседы. Это были обязательно песни-раздумья, песни-баллады, даже если они были в чем-то легковесны, как, например, "А у нас во дворе", "Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет…" - это же целая история московского или любого провинциального двора. Два подростка, влюбленные друг в друга… Мне это было интересно. В песне пять куплетов и в каждом - рассказ, почему он так относится к этой девчонке… И это не назидательное какое-то отношение, а наоборот, на равных: я к вам пришел поговорить. Давайте поговорим. И мы всегда разговаривали…

- Приходилось ли вам работать с профессиональными режиссерами?

- Я работал с Татьяной Михайловной Лиозновой, работал с покойным Александровым - когда я писал песни к кинофильмам. С Евгением Матвеевым. Со многими. Бывает так иногда: схватили одного исполнителя и эксплуатируют из фильма в фильм. Вот у меня так было одно время, года два-три, когда практически ко всем фильмам Кобзон записывал песни. А для меня это было интересно тем, что за каждым фильмом стоял режиссер. Эстрада - это спонтанное искусство. Раньше, в советское время, эстрадные программы составлялись режиссером. К сожалению, сейчас этого нет. Артист получил образование - и все. Вот я открыл отделение вокальной эстрады, и у меня там работала режиссер - царство ей небесное, Гелена Великанова. У меня там был балетмейстер. Они помогали ставить песни.

- Я именно это имел в виду: ту же песню "А у нас во дворе" можно было репетировать с режиссером…

- Сейчас по-другому делается. Когда работают над клипами, естественно, имеют дело с режиссерами, которые эти клипы ставят. Я нарочито не снимаю клипы, хотя возможности у меня есть. Но я нарочито не хочу уходить из моей эпохи, из моего салона. Можно, конечно, перекраситься. Можно уйти из моего салона и, как вы говорите, поставить песни. Не надо, у меня достаточно мозгов для того, чтобы исполнить, а не поставить. Хотя я люблю сюжетные песни, когда от спетой песни у человека остается какой-то образ… Я никогда не объявлял композиторов и поэтов, на меня многие авторы обижались за это. А я так поступал из-за того: кто интересовался, мог прочитать в программке, раньше они печатались к сольным концертам. Я не хотел отвлекать моего слушателя. Более того, я не даю ему даже возможность аплодировать вдоволь, если даже он хочет. Мы атакой начинаем петь - одну за другой. Пусть он осознает, о чем сейчас с ним велся разговор… Если для тебя это - случайная эмоция, ты об этом забудешь, а если неслучайная, то, пока я начал следующее повествование, ты постараешься запомнить, зарубить себе тот образ, который только что отложился и отзвучал.

- Но ведь аплодисменты - еще и антракт, позволяющий отделить одну историю от другой.

- Совершенно верно: психологический антракт для меня. Не физический и не физиологический - я могу петь все подряд, без перерыва.

- Откуда у вас такая работоспособность? Мне рассказывали, как вы пели без антракта шесть часов…

- Почему это шесть? Последний концерт в "России" - одиннадцать! Даже - шестнадцать. Кто-то мне прочил быструю гибель после начала, говорили, что этого мужика хватит на два года, максимум на три года, и он погибнет, кто-то возмущался, говорил, что, наверное, он допингуется… Это все абсолютно не так! Я не нахожу у себя каких-то феноменальных способностей, отличающих меня от других. Связки у меня такие же, как у всех. Физические данные - тоже.

- То есть врачи никогда не говорили: "О, Кобзон, ваши связки надо фотографировать и показывать как феномен!"?

- Нет, наоборот: "Надо же…" Существует такой термин медицинский - околосвязочная похидермия. Когда вы поете, связки все время соприкасаются, и потому что вы все время их напрягаете, образуются по краям связок настоящие мозоли. Если вы правильно пользовались связками и они напрягались по всей плоскости, то эти мозоли - ровные, и они предохраняют от всевозможных узелков, которые могли возникнуть по другим обстоятельствам. Так вот у меня эти мозоли ровные, плотные, толстые. Это и есть околосвязочная похидермия. Коллеги спрашивают иногда: "Слушай, нормальный ты человек или нет, как ты так можешь?" Я - нормальный. Я первый начал петь по два-три сольных концерта в день, до меня никто и никогда больше одного не пел. Все подумали, что это - луженая глотка, железное здоровье… Нет, абсолютно все то же самое, что и у всех. Я не кокетничаю. Более того, наши девушки доказали, что это - не что-то из ряда вон выходящее, они тоже пели по два-три концерта в день, когда ходила публика. Так было и с Соней Ротару, и с Аллой Пугачевой, со многими другими исполнителями... Но первыми начали следовать моему примеру мужики. Юра Гуляев, когда я предложил ему попробовать, сказал, правда: "Да никогда в жизни!" И долго не решался. Но потом мы разъехались по разным городам Донецкой области, и он вдруг начал меня разыскивать. И говорит: "Старик, попробовал, рискнул. Думаю, все равно мне назавтра не петь, отдохну, если что. Так второй еще лучше пел, чем первый". Так что тут никаких феноменальных способностей не требуется. А вот любить свою профессию - это да. Нужно очень ее любить. Меня никогда не интересовало, пою я за пять рублей или за десять, за двадцать или за сто. Или - вообще бесплатно. Мне важно было, что я буду петь и что меня будут слушать.

- А дома вы когда-нибудь поете?

- Никогда.

- Приходилось ли вам петь под фонограмму? Бывало ли так, что таковы были идеологические требования?

- Раньше, когда мы принимали участие в правительственных концертах, то - дабы не произошло ничего непредвиденного во время концерта - весь концерт записывали. Вдруг кто-то скажет что-то не то или вдруг плохо стало и забыл слова, или еще какой казус… Дабы все это исключить, весь концерт шел под фонограмму. Сейчас идеологических проблем нет, но есть проблемы технические. Скажем, стоит на сцене академический хор. Его перевозят на другую площадку. Нужно, чтобы его было слышно нормально (во всех регистрах), а времени на репетиции нет. В этом случае используется фонограмма. Она может быть и общей - и хора, и оркестра, и солиста.

- Не приходило ли вам в голову желание поменять имидж? Вдруг взять и однажды выйти на сцену седым, как это сделал Спиваков?

- Я думаю, что это произошло спонтанно: Володя где-то отдыхал, не прокрасился, жена на него посмотрела и сказала: "Володя, как тебе идет! Это просто потрясающе!" Он посмотрел на себя в зеркало и решил таким и остаться. И не подумал о том, что его очень любили девочки и молодые люди, для которых он всегда был элегантным брюнетом. Точно так же, когда попробовал изменить имидж Юрий Башмет и подстриг свои элегантные кудри, он себя почувствовал, как говорится, не в своей тарелке, потому что его с той прической ассоциировали с Паганини… Изменение имиджа - дело опасное. Но для таких исполнителей, как Спиваков, это не имеет значения, поскольку публика к этому очень быстро привыкает, а для эстрадных солистов, для поп-звезд - наверное, это более серьезная проблема. Но у меня никогда не было такого желания.

- В Думе вы - независимый депутат. Что это значит? Чувствуете ли вы, что ваш голос нужен для чего-то, что от вашего голосования что-то зависит?

- Независимый депутат - тот, от которого ничего не зависит. Это - шутка… Как бы вам не показалось странным: законопроект по работе с органами внутренних дел - шум тогда был большой, шла дискуссия, кто должен распоряжаться и курировать правоохранительные органы, - прошел в результате с перевесом в один голос. А мой законопроект - о защите чести и достоинства - не добрал один голос. Так что иной раз очень серьезно зависит. Независимый депутат отличается от прочих только своим личным отношением к политическому спектру.

- Почему вы, скажем, не вошли в "Отечество"?

- Не вошел и не войду никогда, потому что, как я говорю, я не вышел - не вышел из Коммунистической партии Советского Союза. Предыдущий президент шлепнул свою подпись под документом, и мы оказались, как говорится, не пришей кобыле хвост. И когда неоднократно в разных партиях начинался разговор о том, чтобы я к ним примкнул, я отвечал, что это невозможно: "Я не развелся с первой женой, штамп у меня стоит, а я должен жениться снова". И в первой нашей Думе и сейчас, во второй, я отношусь к независимым депутатам. Независимый - не значит, что это человек без политического лица. Конечно, у меня есть свои симпатии и антипатии. И я их выражаю.

- Но кто-то следит за тем, чтобы вы приходили на заседания?

- Это все есть. Я вхожу в группу "Регионы России", куда входят и другие независимые депутаты, избранные в российских регионах. Там, естественно, могут и замечание сделать и поддержать или не поддержать. Все достаточно демократично.

- Вы работаете в комитете по культуре и туризму, а в Думе прошлого созыва - просто в комитете по культуре. Были такие судьбоносные законопроекты, как, например, закон об обороте эротической продукции…

- Да. Ну и что? Журналистами этот законопроект обглодан до последней косточки. Хотя, когда вы, журналисты, начинаете вырастать из пеленок, вы говорите: "Зря я вообще-то окрысился на этот закон и зря не поддержал его". Во всем мире, во всех цивилизованных странах существует такая "клубничка", но не так, как у нас. Там, если вы хотите, вы включаете специальный канал и смотрите его. Но вы хотели бы, чтобы ваша дочь или мама, включив телевизор, сразу бы натолкнулась на откровенную эротику или "порнягу"? Наверное, нет, потому что нормальный человек этого не хочет. Но когда обсуждался этот закон и наши старушки, нищие, голодные, которых наняли за 10 рублей, стояли с плакатами "Свободу секса!" и "Руки прочь от наших детей!"… Я, наверное, вообще человек крайностей, но я считаю, что обязательно должны быть ограничения в эфире. И на эротические сцены, и на "силовые"… В Советском Союзе был, наверное, перебор, но эротические сцены изымались, фильмы ужасов изымались…

- В Америке ведь есть цензура и в кинотеатре откровенные сцены не увидишь, их вырезают. Кто хочет посмотреть полную версию, покупает видеокассету. Это - нормально…

- Я считаю, что это - нормально. Может быть, вы отнесете это к моему консерватизму или ортодоксальности. Я не ханжа; дай бог, чтобы кто-нибудь когда-нибудь повторил мои жизненные подвиги. Люблю людей, которые допингуются. Уважаю, во всяком случае. Не пьяниц, а, как Алексей Максимович Горький говорил, - пьющих людей уважаю, пьяниц - жалею, непьющих - боюсь. Я придерживаюсь такой же точки зрения. При необходимости употребляю крепкие слова, курю. К сожалению - по состоянию здоровья - не пью крепкие напитки, но, скажем, легкие, такие, как пиво, могу пить сколько угодно… В ханжестве меня обвинить трудно. Но я категорически за ограничения.

- А что вы думаете по поводу перемещенных ценностей?

- Считаю, что обязательно нужно возвращать и обязательно нужно отдавать. В джентльменских отношениях не существует первоочередности. Если вы нацелены на какой-то джентльменский поступок, какая разница, кто первым руку протянет? Вот кто первым выстрелит, это имеет значение, а кто первым руку протянет - нет. Почему я должен смотреть у себя в квартире или в офисе, или в музее на картины, которые принадлежат совершенно другому народу? А другой народ смотрит в это самое время на мои картины?.. По большому счету - нужно просто платить деньги. Барон Фальц-Фейн ездит по комиссионным магазинам, аукционам и, по возможности, выкупает все русское. А как вернуть по-другому то, что находится в частных коллекциях? Только если удастся доказать, что это украли. Кто украл? Началась война, Геринг вывозил эшелонами наш антиквариат, а потом после разгрома все это переходило из дома в дом, и человек приобрел фортепиано из Исторического музея… Это - очень деликатная и кропотливая работа.

- Как развивается судебная тяжба между вами и Макашовым?

- Ему отказали дважды в районном суде, потом в городском. Я не исключаю, что он еще обратится в Верховный суд. Дело не в Макашове, мне - я не боюсь публично так сказать - плевать на него! Дело в бацилле Макашова. Этот генерал-полковник показал свою дебильность, бог с ним, это - частный случай. Страшен не Макашов - с ним можно было бы выяснить отношения в кулачном бою. Он заразил общество этой бациллой…

- Ну, это не он…

- Он, он. Я всегда был против слов о национал-шовинистической политике государства.

- Есть какие-то традиции…

- Есть, а когда евреи говорят - черножопые, когда евреи говорят - гой, это нормально? Это - от отсутствия культуры, что, к сожалению, свойственно любой нации.

- Вы по-прежнему являетесь советником по культуре московского мэра?

- Я все годы им был, но всегда был очень недоволен своим статусом. Когда мне нужно было вмешиваться в какие-то процессы, то это мое положение даже помогало, но я себя никогда не считал официальным лицом…

- То есть удостоверения такого у вас нет?

- Удостоверение есть. Статуса нет. Не вписано в постановление правительства Москвы, что советник по культуре мэра или мэрии должен делать то-то и то-то, обязан… имеет право… Я был рад, когда Юрий Михайлович принял такое решение в 1995 году. Борис Николаевич Ельцин попросил его отказаться от Кобзона, поскольку Кобзон - это мафия и может принести только политический вред… Мэр тогда от меня не отказался. Он спросил меня: "Почему бы тебе не стать советником по культуре? Да пусть они…" И - так далее. Я говорю: "Пожалуйста. Это ваше право". И он - назначил. Это был жест, поступок. Я могу, наверное, пользуясь своим многолетним авторитетом артиста, вносить какие-то коррективы, но со мной никто ничего не согласовывает. Ни театры, ни комитет по культуре. Когда мы где-то бываем в общественных местах и кто-то подходит к Юрию Михайловичу с какой-то просьбой, он говорит: "Кобзону передайте, через него, пожалуйста". Я потом смеюсь: "Почему здесь через Кобзона, а там - неизвестно через кого… Вы или определите мой статус, или не надо называть меня советником, мне это звание совершенно не нужно. Я был народным артистом Советского Союза раньше, чем вы стали мэром. Я из глубокого уважения к вам готов служить Москве, мэру, правительству в области культуры, оказывать какую-то помощь".

- Когда смотришь на шаги мэра Москвы в области культуры, часто возникает чувство досады…

- Досады?! Например?

- Встречи с интеллигенцией в начале каждого театрального сезона. На сцене - руководители самых плохих московских театров…

- Неправда ваша. На сцену выходят те люди, которым нужно что-то попросить. Поговорите с Олегом Табаковым. Он выступал, говорил, что его театр так хорошо живет в Москве, что ему стыдно выезжать в провинцию, где театры умирают от нищеты…

- Досаду вызывает то, что Лужков готов помогать всем, не разбираясь, где - хорошие, где - плохие. Для него не важна экспертная оценка.

- Не согласен. Говорю это вам как заместитель председателя комитета по культуре: на сегодня бюджетные средства, выделенные на культуру, составляют около 2%. Но это ни о чем не говорит. Важно, сколько из них доходит до культуры. Что касается столичного бюджета, то независимые аудиторы однажды подсчитали, что фактически в течение года Москва тратит на культуру 30% бюджета. То есть деньги, которые тратятся на культуру, в сумме составили бы 30% столичного бюджета. Лужков привлекает эти деньги - их дают банки, предприятия, то есть набирает, как говорится, с миру по нитке… Тут я Лужкова в обиду дать не могу. К культуре он по-отечески относится.

- Именно по-отечески, поскольку для отца все дети - родные. Бандит - не бандит… Я именно это имею в виду.

- Именно это… Вы заблуждаетесь из-за отсутствия точной информации. В основном искусство в городе спонсируют предприятия, банки, организации. Ленком спонсирует украинская организация "Интерпайп". А театр-то - муниципальный. Какой-то спектакль помогло поставить "Русское золото", что-то - "Тюменьнефтьгеология", и театр каждый год выезжает к своим спонсорам, играет там спектакли. Лужков - хозяин потрясающий! По многим вашим вопросам я чувствую, что вы - не самый большой поклонник Лужкова.

- Почему? Мне нравится, когда он делает что-то хорошее, плохо отношусь к тому, что мне кажется ошибочным. Это - нормально.

- Лужков - замечательный организатор, замечательный хозяин. Он получил 72% голосов на выборах мэра. Но он - непрофессиональный политик, ему не надо заниматься политикой. Я всегда об этом говорил, иногда вызывая его откр овенное раздражение. "Юрий Михайлович! Не нужна вам эта компания, не нужны вам эти окружающие вас люди, которых президент от себя выбросил, а вы к себе их прихватили. Вас любят, вас почитают, зачем вам это?" Но вот, хотелось… Я бы рекомендовал взять с него пример президенту. Каждую неделю, по вторникам, проходит заседание правительства. И вечером - как итог заседания - по ТВ-Центру мэр разговаривает с москвичами. Что в этом плохого? Я бы рекомендовал и премьеру и президенту выбрать день и поговорить со страной. Президент мог бы выходить в эфир раз в месяц на два часа. Отвечать на вопросы, как это делает Лужков. В Америке вы можете позвонить президенту Клинтону в любой день. Если ваш вопрос заслуживает внимания, вас обязательно соединят. А у нас: я сам посылал два письма президенту. Только потому, что я депутат, и потому, что настоял, мне формальный ответ дали - из администрации. А президенту эти письма и не показали. Мне могут сказать: президенту пишут 5 миллионов писем в день, читать все - жизни не хватит. Но вы готовьте, делайте резюме. Я в Думе - рекордсмен по почте, мои помощники их читают, готовят резюме: в этом письме - то-то, в этом - то-то, одно-два предложения. В основном, правда, просят оказать финансовую помощь, но бывает, что касаются интересных творческих, политических, идеологических вопросов. Гимна, например.

- Касаясь финансовой помощи. Вы ушли из фармацевтического бизнеса?

- Я ушел из него шесть лет назад. Аптек "Натали" уже нет, это имя моей дочери и, когда я ушел из аптечного бизнеса, я убрал его с торговых марок. Аптеки "Лиат" остались, но ко мне уже отношения они не имеют.

- Если не секрет, какой бизнес вас сегодня занимает?

- Как депутат я не имею права заниматься бизнесом. Я сложил свои полномочия бизнесмена в день, когда меня избрали депутатом. Но - опять же, не кокетничая перед вами, - я никогда не занимался бизнесом напрямую. То есть не разрабатывал какие-то конкретные проекты. Я занимался идеологией, политикой, лоббированием. Когда есть какое-то коммерческое предложение или любое другое, которое надо где-то, грубо говоря, пробить, пролоббировать, - я этим занимался. Как депутату - я этого не скрываю - мне приходится иногда лоббировать какие-то деловые предложения.

- В нашей газете регулярно публикуются рейтинги "50 ведущих лоббистов России". Как вы думаете, если бы эти рейтинги учитывали все параметры, ваше место было бы среди этих пятидесяти?

- Обязательно. Дело в том, что я еще в советское время приучил себя отдавать долги. Кто бы ко мне ни обратился - посторонний человек или близкий, или коллега, - если есть такая возможность, я всегда старался и стараюсь что-то сделать и помочь. Уже настолько привыкли все к этому моему имиджу в кабинетах правительства Москвы и России, что даже не обращают внимание на мой депутатский мандат, - обращают внимание просто на фамилию Кобзон: если он что-то просит, значит, это очень важно. Естественно, я и сейчас занимаюсь этим.

- У вас в офисе висит грамота - о пожаловании вам дворянского и княжеского звания. Учитывалось ли при этом вероисповедание?

- Нет.

- Каковы ваши отношения с православной церковью, с иудейской общиной? Вы ведь, кажется, руководите хором Московской хоральной синагоги?

- Нет, я не руководитель хора, я просто поддерживаю коллектив. Я - человек нерелигиозный. Но однажды в Израиле, где я находился по линии СОДа - Союза обществ дружбы, меня пригласили в Назарете в летнюю резиденцию Русской православной церкви. Там были три монахини, которые лет 40-50 не были в России, для них новый человек из России - как пришелец откуда-то… Мы провели там полдня, я пел для них песни… Когда мы уже уходили, матушка спросила, как зовут моих родителей. Я ответил, что они - неправославные. "Это не имеет никакого значения, Бог-то един", - сказала она. Я это запомнил. И восхищаюсь православным храмом, католическим храмом и не считаю, что, отдавая дань уважения, преступаю этим какие-то моральные нормы, будучи иудеем. Все время помню слова этой матушки: "Бог един". Где б ы ты ни находился - в синагоге, в мечети, в православном храме… Но не скрываю, что отдохновение получаю в православном храме. Мне очень нравится православная церковная музыка, нравится убранство, я просто восхищен храмом Христа Спасителя - это творение войдет, конечно, в анналы истории как чудо света. Хотя говорят, что Бог был очень скромным, очень бедным и т.д., - не знаю, возможно, никто не знает, каким он был. Буддисты, которыми я занимаюсь как депутат, вообще не отождествляют Господа с живым существом. При всем уважении к религии вообще, предпочтение отдаю православию, а помогаю по возможности и синагоге, и буддистскому храму. И не считаю, что Бог справедлив, когда мы хороним самых прекрасных людей, ушедших в совсем молодом или юном возрасте. Когда мы говорим, что Бог забирает к себе лучших, - почему нам нужно оставлять все худшее?! Я с этой религиозной философией никогда не соглашусь.

- Но вы верите, что существует другая жизнь?