Седьмой континент

О Глузском

С актерами почти всегда одна история. Наблюдение со стороны обыкновенно заставляет влюбляться в тех особенно, которые красивы. Хороши их поступки, мудры слова, которые совершают они на экране и на сцене. Знакомство, едва намечающееся сближение ведет чаще всего к разочарованию.

Глузский и в жизни был прекрасен. Точно знал об этой зрительской способности к разочарованию и – не разочаровывал, соответствовал. Отрицательные герои, которых он десятками успел переиграть в начале своей богатой кинокарьеры, как-то не "прилипли" к его человеческому лицу и потому для большинства он был этаким умудренным не сединами, но опытом знатоком человеческих душ. И всего прочего – человеческого. Соглашаясь с библейской истиной, которая гласит, что "во многом знании - многая печали", заметим лишь, что Глузский являл собою пример мудрости не печальной, но веселой. Его многознающие и многоопытные герои свои знания и опыт "несли" не печально, но весело, улыбаясь судьбе. Из всех его искусств боле всего поражало искусство жить. Он до самых, кажется, последних дней сумел не состариться, не превратиться в дряхлого, беспомощного старичка, до самого последнего дня оставаясь примером какого-то удивительного по нынешним временам оптимизма и радостного отношения к жизни. Такого вот живчика, которому возраст нипочем. На все "каверзные" – о здоровье и старости – вопросы отвечал: «Мне моя старость интересна. Здоровье какое-никакое есть. И работа».

В свои 80 с гаком он был бодрым и веселым стариком. На последней церемонии премии "Кумир" с удовольствием вышел поздравить Зельдина в жилетке администратора гостиницы и с тем, из "Кавказской пленницы", тостом, балагурил, шутил, легко преодолевая ступени, ведущие на сцену – туда-сюда. Его можно было встретить на каком-нибудь модном дефиле или презентации, где тоже его не воспринимали как некое "ископаемое", "уходящую натуру", поскольку Глузский был в курсе, в гуще жизни, а благодаря родственным связям он не был в стороне и от политической кухни.

Жизнь была ему не в тягость, не утомила за десятилетия. Как не "устал" он и от одной-единственной жены, с которой прожил полвека. В нем и ценна была эта самая старомодность. То есть сам он не пренебрегал веяниями моды, хорошо одевался, но в манерах был верен значимым, не потерявшим для него смысл старорежимным нормам. Наверняка делал зарядку, например. Но – вот в этом и находил он смысл и вкус – к прямой спине и спортивной выправке "прилагалась" у него изящная, стильная трость с серебряным набалдашником. Небрежение же какою-то суетой времени перешла к нему, скорее всего, от отца, который по рассказам в середине 17-го, между двумя революциями, когда все вокруг бурлило, двигалось и звало к перемене мест, перебрался из Петрограда в Киев. Там же, в районе Караваевых дач построил домик и заложил сад с множеством фруктовых деревьев. В Москву семья перебралась в 22-ом, после смерти отца, пережив смуту революционных лет в самом ее пекле: кайзер Вильгельм, Рада, большевики, Петлюра, поляки, весь красно-безо-зеленый калейдоскоп отложились в детской памяти Глузского. 

* * *

Среди актеров, правда, редко встречаются такие, кто идет в профессию не по любви. Но Глузский был именно неутомимым. Старый артист, справивший на своем веку немало юбилеев, он, можно сказать, до последних дней выходил на сцену "Школы современной пьесы". Это, впрочем, с молодости тоже: он ведь и в "театральный" поступил не сразу, два года получал отказ повсюду и пошел учиться в Школу киноактера при киностудии "Мосфильм", попав в "дополнительный набор". 

В 39-ом он сыграл свои первые роли в кино. Сразу в трех фильмах: в "Минине и Пожарском", "Девушке с характером" и в "Семье Оппенгейм". В этом последнем, у Григория Рошаля дебют оказался наиболее удачным. Глузский сыграл юного фашиста, и эта роль положила начало целой "киноплеяде" подлецов и всякой швали. То ему давали роль иностранного шпиона в "Тайне двух океанов", в "Судьбе барабанщика", то - есаула Калмыков в герасимовском "Тихом Доне". Незадолго до смерти кто-то насчитал, что Глузский снялся в 106 фильмах, из них главная была, кажется, одна – в "Монологе". Остальные – эпизоды и те, что принято называть ролями второго плана. Вроде администратора гостиницы, который учит Шурика кавказским тостам (в "Кавказской пленнице"). 

Когда некоторое время тому назад получил "Нику" за небольшую роль в фильме "Мужчина для молодой женщины" с гордостью даже сказал, что наградили его в "номинации, которую я считаю для себя самой важной – за роль второго плана", какими были большинство его героев.

Востребованный в кино, он на театр почти не тратился, - не было в том необходимости – ни творческий, ни тем более денежной (хотя, справедливости ради, много лет проработал в Театре киноактера). И вернулся в театр, кажется, потому только, что кино в России перестали снимать и работы у Глузского не было.

Вот тут ему, можно сказать, повезло. Как гласит легенда, его выбрала Мария Владимировна Миронова, которой был нужен партнер в спектакле "Уходил старик от старухи". Иосиф Райхельгауз собирался ставить "на нее", а получился спектакль "на двоих", на Миронову и Глузского. В том смысле, что прилаживать роли пришлось к обоим. И оба работали и репетировали на износ, хотя, казалось бы, что им стараться, когда вся жизнь «работает» на успех.

Тут было место и полушутливым ссорам и вполне серьезным, вполне в современном духе "разборкам". Поскольку я тогда работал в театре завлитом, кое-что происходило на моих глазах. Случалось, после спектакля они медленно, внимательно глядя под ноги, спускались по крутой лестнице, которая вела со сцены в закулисную часть. Миронова нападала, Глузский интеллигентно отбивался. "Опять вы, Михал Андреич, "съели" половину моего текста!" – "Ну, Мари Владимировна, и на старуху бывает проруха…" – "Где ж вы тут, б…, старуху увидали?!" – последнее – почти всерьез. Проработав на сцене около семидесяти лет, Миронова по части самоотдачи стала для Глузского достойной парой.

В "Антигоне из Нью-Йорка", американской "чернухе" про бомжей в Центральном парке, он взялся играть Полицейского, в которой… что там играть? Он взялся. Сыграл, демонстрируя какое-то чудо не долголетия, а неисчерпанности, не знающую дна актерскую жадность до всякой работы, как-то не по-сегодняшнему всерьез относясь к едва ли правдоподобной истории про старый, дореволюционный Художественный театр. Где будто бы сегодняшний премьер завтра мог выйти в массовке (Москвин, например, как начал с царя Федора Иоанновича, так дальше, кажется, ниже купца первой гильдии и не опускался…). 

С годами лишь прибавлявшаяся народная любовь мешала режиссерам давать ему "отрицательные" роли. Валерий Фокин позвал его на роль Зосимы и пять лет он играл в "Современнике" в спектакле "Карамазовы и ад". В "Школе современной пьесы" он был всеобщим любимцем, и в театре он играл уже одних "добряков". Сорина в "Чайке" Чехова, Сорина – в "Чайке" Акунина. В акунинской, как известно, все вокруг оказываются убийцами Треплева. Так вот Сорин Глузского был самым человечным убийцей, поскольку убивал Треплева из любви и жалости. Он видел, что Костя сходит с ума, становится все агрессивней. И убивал, чтобы уберечь племянника от ужасов не советской, но все равно недоброй к своим питомцам психиатрической лечебницы. Будут лить воду на него… Зачем? Пусть лучше погибнет от руки родного человека. Слава, которую принес ему, конечно, не театр, а советский кинематограф, не мешала ему довольно критично относился к сделанному и к самому себе. В одном интервью сказал так: «Я - в меру талантливый актер. Но старательный, трудолюбивый. Хотелось бы работать больше, больше, больше… Моя актерская судьба сложилась странно. Большинство моих товарищей играли важные роли в молодости и в среднем возрасте. А я главные в своей жизни роли сыграл после шестидесяти. Но главной роли у меня пока в театре нет. Все же я ее не перестаю ждать. Очень жду. Даже начинаю уже немножко отчаиваться». И продолжал наседать на Райхельгауза, прочитывал все пьесы, «проходившие» мимо… Год назад Райхельгауз, которого Глузский донимал все время поисками новой пьесы, задумал возобновить спектакль с известной прибалтийской актрисой, но что-то так и не сложилось.

И умер Глузский, можно сказать, от любви к своему актерскому делу. В мае я зашел за чем-то в "Школу современной пьесы" и застал там настоящее производственное совещание. Несколько человек были заняты серьезнейшей работой: Иосиф Райхельгауз подыскивал самые точные слова для приказа "по кадрам", другие ему помогали. На очередной спектакль - премьерную "Чайку" Бориса Акунина - Глузский приехал с каким-то астрономическим давлением, врачи запретили выходить ему на сцену, а он отказывался подчиняться врачам. И - сыграл спектакль, после которого его все-таки увезли в больницу. Райхельгауз хотел выразить свое восхищение, чтобы при этом не обидеть актера, поскольку мало кому (и Глузскому - в первую очередь) хочется признаваться в каких-то болячках. В этой истории Глузский лишний раз продемонстрировал кровную связь с лучшими традициями русского актерства, поскольку то, что нынче воспринимается (и является) геройством, прежде казалось нормой для жизни за кулисами, где страдания и болезни принято было скрывать от глаз почтеннейшей публики. Но это было именно геройство, поскольку организм не прощает подобных над собой насмешек. Болезней, как оказалось, скопилось много. И организм в конце концов ответил самым естественным образом.

В "Чайке" Чехова его герой жалуется, что он многого хотел, но так ничего и не достиг в этой жизни, а его успокаивают, что, мол, все равно, достиг он многого. Этого я не хотел, - отвечает Сорин.

Так, может быть, и с Глузским: нам казалось, что он, народный артист СССР и всенародный любимец, сыгравший в кино больше ста ролей, достиг всего, о чем только может мечтать русский актер, а что было на самом деле? Теперь не узнать, тем более , что в отличие от многих своих собратьев по цеху, он не спешил познакомить со своими мемуарами. Сказал однажды (и в день смерти это интервью повторили на "Эхе Москвы"), что чем больше читает коллег, тем меньше рука его тянется к перу, тем меньше перо тянется к бумаге... 

Ему было сильно за восемьдесят, но, разговаривая с ним, всегда ловил себя на странном ощущении: в нем самом, в его суждениях не было ни пыли, ни плесени, и в ответ не возникало той обыкновенной снисходительности, с которой обычно разговаривают со стариками. Глузский не был стариком, и аристократическая палка в его руках была скорее модным аксессуаром, о чем однажды не преминул заметить какой-то стилист или имиджмейкер, отметивший стиль, которому следовал Михаил Андреевич.