Ширвиндт призывает суетиться осторожнее

Новый художественный руководитель Театра сатиры "не просто выучил текст" Жана Ануя

-Александр Анатольевич! Сейчас, по прошествии нескольких месяцев, не жалко ли Вам того Ширвиндта, который был просто актером, пока не взвалил на себя заботы художественного руководителя театра?

- Ужас… Мне жалко и того Ширвиндта, и этого жалко. Но поезд ушел сейчас. Как раньше было? Вот-вот премьера, нервотрепка, жуть, неизвестно что, но все равно у меня была раньше надежда, что я это столкну и тогда - гуляй, рванина. У чистых режиссеров - такие же параметры взаимоотношений с самим собой и с театром. Он выпускает спектакль, отмучивается, нахлебывается твоих рецензий и все равно едет на дачу, на рыбалку… А у меня совмещение этих катастроф - я ведь еще и в репертуаре занят довольно плотно… Сейчас все ждут, что вот сейчас он кончит заниматься этими глупостями и начнет заниматься театром. А сейчас я занимаюсь не театром, а неизвестно чем - с точки зрения труппы, цехов и так далее. Поэтому репертуар, режиссура, все, о чем ты сам знаешь и что дефицит сейчас во всех театрах, - все это стало и моими заботами. В этом плане, конечно, жалко, что вот этих люфтов вольготности у меня теперь нет. Так что тандем этих Ширвиндтов раздражает.

-Когда Вы только заняли кресло художественного руководителя, сразу же пообещали приглашать молодых режиссеров, имена которых известны только Вам. На этот сезон, помимо Арцибашева, объявлены еще премьеры у Владимира Иванова - "Время и семья Конвей", потом - Аверченко, над которым работаете Вы…

- Говоря о молодом режиссере, я думал о Рязанове. Эльдар Александрович - действительно дебютант в театре, он даже не знает с какой стороны растут кулисы. Но у нас большие проблемы сейчас. По составу, поскольку не все получается пока по мужикам, не все роли раскладываются. И, конечно, вечные проблемы с деньгами. Рязанов посмотрел сейчас почти все премьеры на стороне, в отличие от меня. Последнюю премьеру во МХАТе, "Шантеклер" в "Сатириконе", "Шута Балакирева" у Захарова, и понял, что нужны огромные деньги, чтобы вышел мощный спектакль. У меня денег таких нет. Спонсоры все так называемые давно разобраны. Сейчас, правда, новое течение - спонсоров собираются перевести в разряд меценатов. Спонсоры, теперь считается, это - все жлобье, а вот меценаты - те люди, которые действительно любят театр, а не просто брезгливо отстегивают лишние деньги. Но и меценаты все тоже разобраны теми моими друзьями - начальниками театров…

-Но они раньше начали…

- Ну, да. То есть, я начинал вместе с ними, но я был тогда в том качестве просто актера, о чем мы говорили в начале. И тогда меня деньги так не интересовали, поскольку это были деньги театра… А сейчас, когда я начал обращаться к одному, к другому, оказывается, что все только что, буквально минуту назад отдали "Локомотиву" все или кому-то еще. Поэтому я сейчас пытаюсь создать меценатский совет Театра сатиры и не клянчить, условно говоря, 500 тысяч долларов, а собрать группу интеллигентнейших людей, которые хотят помочь нашему театру сделать качественное оформление, позвать дорогую режиссуру… Кто сколько может… При таком подходе люди готовы к разговору, поскольку все боятся, что их попросят взять театр на год на полное обеспечение. А вот когда вскладчину, тогда, вроде бы, не так страшно.

- Вы говорите, что денег у театра немного, однако пригласили сейчас сценографа Олега Шейнциса, которого считают самым дорогим художником.

-  Помимо того, что он дорогой, и помимо того, что у него - отдельный характер, все муки с ним в конце концов окупаются, поскольку он человек - архиталантливый. Потом я надеюсь на то, что мы в дружбе, поэтому степень катастрофы взаимоотношений немножко нивелируется возможностью послать друг друга, подраться, а потом поцеловаться, или - наоборот. Оформление - тьфу-тьфу - по-моему, интересное очень, нахальное и очень красивое.

-Не абстрактное?

- Ни в коем случае! Абсолютно реалистическое. Это - такой пантеон, исходя из замысла, что из себя представляет главный герой, который все время играет в какие-то игры. Вот он себе и дом такой построил, играючи. Очень красивый! На одной из репетиций Сергея Николаевича Арцибашева, моего любимого режиссера, когда кто-то опять сказал, что Шейнцис не дает репетировать, не дает ставить свет, я не выдержал и сказал, что в конце концов я не хочу, чтобы на очередной "Маске", "Турандот" или "Нике" ты бы получил первую премию за лучшее оформление к худшему спектаклю. Дай и нам тоже немного дозреть. Сейчас этот процесс идет.

- Наверняка многие критики, обсуждая премьеру, будут сопоставлять Вашего героя, выбравшего жизненный компромисс, с Вашей собственной судьбой. Вы сами подобные сопоставления допускаете?

- Честно говоря, какие-то параметры образа заложены в моей биографии, хотя не все, конечно, сходится… Во всяком случае, я знаю и понимаю, что происходит с этим персонажем. Я не просто выучил текст. 

-Но лирическое начало будет присутствовать?

- Я надеюсь. Ведь если брать этого героя с точки зрения абсолютной арифметики взаимоотношений, то он - отрицательный герой. Он аморален, циничен, и так далее. А если брать суммарно его судьбу, то, я думаю, что он - полезный человек, глубоко драматически существующий, может быть, даже на грани трагического существования. Он себе придумал философию, мировоззрение, но когда это сталкивается с деталями жизни, это все равно его ранит, бьет, и в конце концов судьба решает, что он не нужен…

-Простите за банальный вопрос: вам вообще хочется сыграть однажды трагедию. Короля Лира, например?

- Короля Лира - нет, наверное. У меня было три мечты актерских в детстве. Остап Бендер, Кречинский и еще я хотел сыграть какой-нибудь дико смешной русский водевиль с наклеенным курносым гумозным носом и в рыжем парике. Кречинский был поставлен. Михаил Козаков, мой друг и коллега, поставил когда-то, до его отъезда в Израиль, у нас наверху, там, где сейчас "Чердак сатиры", спектакль "Игра". Он сам написал эту "помесь" Сухово-Кобылина с мюзиклом Колкера "Игра", который шел когда-то в Ленинградском театре музкомедии. Мы это и сыграли, показали Плучеку весь спектакль. Там очень интересно репетировал Мишулин Расплюева, я вроде бы симпатично репетировал Кречинского, Державин мило играл, очень хорошо репетировала Рябова, пели мы все более-менее грамотно… Потом мы переползли на сцену и началась какая-то фантасмагория. Стал по любому поводу заводиться Козаков, стал заводиться Плучек, я не мог никак понять, что происходит, а потом Козаков уехал в Израиль. Спектакль не вышел. Когда Хейфец репетировал в Малом театре Кречинского играл Кенигсон, который мне жаловался, что Хейфец говорил ему при случае: играйте Ширвиндта… А что его играть, когда можно было взять первоисточник! С Остапом Бендером - та же история. Я был уверен, что могу сыграть эту роль. Мог, естественно. И даже были попытки. Когда Гайдай стал снимать "12 стульев", он же перепробовал все актерское мужское население. В его большой студии на "Мосфильме" все стены были увешены фотопробами. Там были все - Куравлев, Гафт, Быков. И я тоже пробовался. И - я не вру - когда мы ехали однажды на "Золотого Остапа", мы оказались с Гайдаем в одном купе. И уже будучи в хорошем теплом дружеском состоянии, он сказал: "Надо было тебя снимать". - "Ну, что ж, так поздно?!"

- Ну, а мечты сыграть трагедию все же есть?

- Вот если бы сыграть "Нору". Хорошая пьеса.

-Она идет сейчас в Театре имени Маяковского.

- Идет, но без меня. "Нору" бы сыграть хорошо. Вообще - Ибсен, Гамсун…

- Но это как-то расходится с названием Вашего театра…

- Я же не говорю, что я завтра начну их ставить. Ты меня спросил о мечтах - я ответил. Естественно, что если я завтра начну репетировать "Нору" в Театре сатиры, меня госпитализируют.

-Можно ли будет к концу сезона говорить, что уже вырабатывается то или иное новое направление Театра сатиры?

- Я очень боюсь слова "направление". Очень боюсь слов "направление", "программа", "единомышленники", потому что "единомышленники" это значит, что один мыслит, а остальные все - вокруг. Что касается направления, то я даже не знаю, что это такое. Чтобы было не хуже, чем у других, - такое у нас направление. И чтобы был зритель. Когда появилась "Взрослая дочь молодого человека", переполошилась вся Москва, переполошились все режиссеры. Я был не на премьере и в зале видел Эфроса, Ефремова… Запахло театральной идеей. Потом, правда, обошлось. Без театральной идеи не может быть ни направления, ни программы, потому что это все - придумки. Не нужно лишнего теоретизирования. Очень хочется, чтобы по стилистике актерской игры и по материалу театр стал элегантным. Вот направление.

- Но из сатиры в этом сезоне, я так понимаю, появится Аверченко.

- Очень хочется. Мы ведь с Валентиной Петровной Николаенко сделали дипломный спектакль в Щукинском училище по Аверченко. Сейчас хотелось бы это расширить. Аверченко ведь такой замечательный, такой сегодняшний! Если бы можно было его, Сашу Черного, Тэффи не драматизировать, но драматургировать, - к сонмищу их штук найти шампур, действенную линию… Может быть, трагическую судьбу Аверченко соединить с замечательными, светлыми, гротесковыми рассказами и пьесами? Это трудно. Хотя я хочу этим заниматься и буду дальше работать.

- Сотрудничество с Арцибашевым продолжится?

- Пока, я думаю, прервемся, поскольку у него ведь есть еще и свой театр, где много работы. Я очень его люблю и работать с ним люблю. Мне кажется, он очень нужен именно для нашей труппы. Как нужен и Иванов.

-Почему?

- Арцибашев - человек хорошей школы. Может быть, он чего-то недопонимает в ужимках и прыжках… Но того, чего он хочет по смыслу и по драматическому состоянию того или иного образа, он добивается.

- Вы говорите, драматичен, серьезен... Можно предположить, что у вас выходит чуть ли не трагический спектакль…

-  Ну, какой там! Там же играет Державин, там я, да и сам материал такой, что я надеюсь, получится смешно. Если это будет пронизано еще и чем-то другим, а не чистой шутейностью, то - дай Бог.

-"Орнифль" - не первый в Вашей актерской биографии спектакль, где ваш герой умирает в финале. Не грустно ли играть?

- А чего? Я - старый человек, все-таки мысли приходят всяческие, кругом - страшный падеж друзей. С каждым годом все уже круг нашего молодого братства, так что чего об этом не поразмыслить. Пусть, я хоть знаю, что это грозит всем, а когда я об этом думаю и говорю со сцены, может быть, кто-то, кто даже и помоложе, тоже задумается, что суетиться надо осторожно.