Границы удовольствия

ЕСЛИ ПРАВДА, что судить спектакль, как и художника, следует по законам, им самим над собою поставленным, то "Безразмерное КИМ-танго" и судить-то нельзя. По той простой причине, что "Безразмерное КИМ-танго" - не спектакль вовсе. Единственное правило, которому здесь все подчинено, - это "правило удовольствия". Идея постановщика Михаила Левитина читается так: чтобы всем было хорошо. Полученный в результате, вероятно, неутомительного и приятного времяпрепровождения "продукт" можно назвать песенно-танцевальным ревю по случаю 10-летия театра "Эрмитаж". Можно - юбилейным шоу (по тому же радостному поводу). Можно, в конце концов, капустником и на том остановиться, поскольку, конечно, в прежние, не слишком требовательные в терминологическом отношении годы, такие театрализованные вечеринки придумали называть капустниками. И разыгрывались они как раз об ту же самую постную пору.

А рецензировать капустники - это все равно что рецензировать капусту после того, как она благополучно съедена. Впрочем, нынешние капустники отличны от стародавних их повторяемостью. Чужой пример - другим наука. Трудно было устоять перед видом все нарастающего благополучия Григория Гурвича, небезвыгодно тиражирующего рассказы про свое бакинское детство (в авторских монологах и сценических формах) на сцене своего театрика-кабаре в Большом Гнездниковском переулке.

И "Безразмерное КИМ-танго" - зрелище, хотя и задуманное, приуроченное и реализованное к конкретной дате, на что не раз указывают исполнители отдельных номеров этого праздничного представления, все же рассчитано постановщиком Михаилом Левитиным на несколько лет вперед для многократного использования. Иначе чего ради были заказаны многочисленные костюмы Светлане Калининой и Марату Киму, с какой стати перепланировал зал, чтобы выстроить танцевальную площадку с ямой в центре - для фортепьяно и солирующего пианиста и одновременно композитора и музыкального руководителя спектакля Андрея Семенова, - выдающийся сценограф Давид Боровский...

Поют актеры "Эрмитажа" хорошо, можно считать это одним из положительных итогов десятилетнего правления Михаила Левитина, привившего артистам культуру свободного парения не только по стихам восторженно им любимых обэриутов (тут "вмэстно" вспомнить, что первым спектаклем Левитина, собиравшим тогда полные залы взрослых и детей, одинаково считавших, что все совершаемое на сцене обращено именно к их подготовленному сознанию, был "Хармс! Чармс! Шардам!, или Школа клоунов"; там хороши были все, но особенно - Любовь Полищук, кажется, незадолго перед тем и пришедшая в труппу Московского театра миниатюр, чуть позднее переименованного в "Эрмитаж"). И двигаются даже лучше, чем во времена "миниатюрного" прошлого этого театра. И шалят с удовольствием, хотя в каждой шалости и развязной выходке повзрослевших за десять лет актеров (а некоторые из мужчин уже могут похвастать вполне аристократической сединой) слишком чувствуется рука сочинителя-режиссера, набившего руку на постановке всяческих подобных "вечеров в сумасшедшем доме".

Лет шестнадцать тому назад, когда случилась премьера, на спектакль "Хармс! Чармс! Шардам!, или Школа клоунов" рвались не только потому, что нигде тогда больше обэриутов со сцены не читали. Их тогда вообще мало где можно было прочесть, а в одной из первых, вспомнивших о Хармсе телепередач, в "Будильнике", добрейший актер, сыгравший дедушек в фильмах режиссеров нескольких поколений, народный артист СССР, рассказывая о поэте, примерно так изящно обошел историю его трагической гибели: "В стихотворении Даниила Ивановича Хармса Иван Топорыжкин отправляется на охоту, и больше его уже никто не видел. Так и сам Хармс однажды ушел из дома и больше уже не вернулся. Как Иван Топорыжкин"...

Резко непохожим ни на что другое в московских театрах стал "эрмитажный стиль", который, едва переступив порог Московского театра миниатюр, начал утверждать на этой сцене Левитин. Этот стиль и манеры были получены им, как казалось, по наследственному праву от самих обэриутов, свободно экспериментировавших со словом, как теперь свободно разводил и эффектно жонглировал жестом и словом, монтируя стихи и рассказы Хармса и Введенского, соединяя Маркеса с Трифоновым и Воннегутом, новый главный режиссер Михаил Левитин. Кто сюда приходил, тот приобщался. Но так не могло длиться вечно. И Левитин, вроде бы все понимая, ставил "Женитьбу" Гоголя, разбивая известные монологи и сцены явлениями Поприщина; ставил неоконченную пьесу Олеши, получая на то благословение Виктора Борисовича Шкловского. А на юбилей вот обратился к любимому этим театром (и отвечающим театру полной взаимностью) Юлию Киму.

Получилось весело, но как-то при этом уныло. Однообразно весело. Похоже весело. Как когда нынче рассказывают будто бы новый анекдот, назвав героя "новым русским" в то время, как двадцать лет назад тот же анекдот рассказывали, имея в виду Василия Ивановича или еврея, или кого-нибудь еще.