«Последнее письмо» – спектакль о
войне, и потому, что история, в нем
рассказываемая, очень грустная, он
идет недолго, около часа. Из них
первые пять или десять минут на сцене
находится актер театра «Эрмитаж»
Владимир Скворцов, играющий или
читающий слова вернувшегося с войны
сына, остальное время отдано
монологу матери, в роли которой –
Александра Ислентьева. Текст –
Василия Гроссмана, из романа «Жизнь и
судьба».
Среди немногих спектаклей,
вышедших вокруг нынешнего юбилея
Победы, так или иначе рассказывающих
о войне или о наших взаимоотношениях
с прошлым, «Последнее письмо»,
которое поставил Николай Шейко,
стоит особняком: это история, во-первых,
семейная, во-вторых, происходящая за
линией фронта, в «мирной» оккупации.
В-третьих, это история на уже сильно
истоптанную за годы нещадной
эксплуатации, можно сказать –
измученную тему Холокоста.
Имея в виду вышеперечисленные
обстоятельства, Шейко держится в
тени, избегая «лишней» режиссуры.
Слова говорят сами за себя. Вернее,
говорит актриса Александра
Ислентьева, два года назад на грани
фола сыгравшая русскую феминистку в
спектакле Шейко по пьесе Валерия
Семеновского «Учитель словесности».
Там – перепады красок, фонтан эмоций
на пределе дозволенного, здесь –
почти нарочитая блеклость, как будто
и режиссер, и актриса больше всего
боялись испортить спектакль лишней
эмоцией, сказать что-то громче или
красивее там, где это может
обернуться фальшью. Да и зачем
говорить что-то громче или как-то
особенно интонировать рассказ, от
которого и так все плачут?! Среди
нарисованных на занавесе спин и шляп,
какой-то группы людей, то ли стоящих,
то ли бредущих вместе, согбенных,
сутулых, одна шляпка вдруг
оказывается живой, поворачивается,
отрывается от неподвижной группы и
на сцену выходит женщина, все еще
молодая, наверное, даже красивая, но
красоту ее в этот момент закрывает,
почти отменяет горе. К тому моменту,
когда она выходит на сцену,
предыстория нам уже известна: ее уже
нет на свете, вместе с другими
евреями своего городка она сперва
была выселена в гетто, а потом –
расстреляна. И сейчас время
повернулось вспять, чтобы дать ей
возможность прочитать свое
последнее письмо к сыну.
«Последнее письмо» – это не просто
еврейская история, не просто история
про войну. Это еще и история
взаимоотношений с матерью, матери с
сыном и сына к матери… Хотя сын, как
было сказано выше, выходит на сцену
лишь в самом начале и успевает
сказать, что его мать действительно
погибла в гетто, что он почувствовал
ее смерть, будучи в это время где-то
далеко от родного города. И еще – что
теперь хранит ее последнее письмо и
часто перечитывает. Мать, прощаясь,
успевает – через кротость
приготовления к смерти – высказать
ревность к другой женщине, которая
когда-нибудь станет родной для его
сына, а сын и теперь, спустя годы,
читая ее письмо, продолжает вести
диалог с матерью.
Сила Гроссмана, а следом за ним и
спектакля в том, что евреи в его
рассказе не идеализируются, не
превращаются в небывалых ангелов.
Вблизи трагедии люди остаются собой,
жадные – жадными, подлые – подлыми, а
сама героиня – даже удивляется, как
это так, понимая все, не прекращает
задавать своему ученику задание на
послезавтра. Понимая, что
послезавтра для них скорее всего не
будет.
«Последнее письмо» потому еще
захватывает и заставляет вспоминать
спектакль день и два спустя, что у
Ислентьевой и Шейко получилась
история не про евреев и неевреев, а
про человеческое и нечеловеческое,
про стремительность, с которой
нечеловеческое оккупирует организм.
Что человеческое в человеке – вещь
чрезвычайно хрупкая, но даже в самых
неблагоприятных условиях можно в
себе это все сохранить. Ну и, конечно,
про то, что – люди, будьте бдительны…
В этом спектакле режиссура, можно
сказать, отмеряется на аптекарских
весах. И надо отдать должное – в
необходимых пропорциях. Скажем,
когда героине предстоит путь из
родного дома в уже огороженное
проволокой гетто, актриса этот
рассказ о дороге, о пути начинает
одновременно с движением от одного
края сцены к другому. Долог путь и
описание – подробно, поэтому шаги –
едва заметны, но рассчитаны так,
чтобы ворота закрылись в тот самый
момент, когда она окажется у
противоположного портала. Быт, какие-то
мельчайшие, несущественные, «лишние»
детали, взмывают вдруг, обращаясь в
бытие. Последние слова, написанные за
несколько часов до смерти,
становятся песней о жизни, наверное,
гимном, но высокопарных слов вслед за
создателями спектакля хочется
избежать.
Когда героиня завершает рассказ,
она снова прячет лицо под своей
несуразной – летней, безмятежной –
панамой и присоединяется к тем, кто,
нарисованный на театральном холсте,
повернувшись спиной к нам, уходит в
вечность. Мы видим их шляпы и затылки.
Так не легче, но лучше: смотреть в
глаза этим людям было бы невыносимо.
