Недостаточность

«Белые ночи» в «Мастерской Петра Фоменко»

Можно сказать и так, и сяк. Можно назвать «Белые ночи» спектаклем ученическим, в котором режиссер Николай Дручек, ученик Петра Фоменко, слепо повторяет приемы учителя, следует форме, а не содержанию. Можно, напротив, что Дручек оказался талантливым учеником, который сумел с первой попытки включиться в принятую здесь игру, понял и принял условия, стиль, и почти без акцента заговорил с актерами и публикой на понятном здесь всем языке. Выразить себя он еще успеет, а при первом знакомстве было важно понять, что Дручек – соприроден «фоменкам», что он – одной с ними  крови.

Можно вспомнить еще, что и великие не чурались в начале пути подражаний, стихов «Из ***», и лишь с течением времени освобождались от первоначальных влияний, слышнее становился их собственный голос.

«Белые ночи» вышли к самому финалу торжеств, приуроченных к 10-летию «Мастерской Петра Фоменко», при желании спектакль можно назвать творческим отчетом молодых «фоменок», и даже высокопарно - клятвой верности лучшим традициям «Мастерской…».

«Озорство», «легкость», «свобода» – слова, что обычно в похвалу адресуют актерам и самой манере игры «фоменок», можно повторить и здесь, в описании спектакля по сентиментальной повести Достоевского. Игра не прячется, ведется «в открытую»: если, к примеру, надо показать, что Жилец ( Анатолий Горячев) присылал книги «еще и еще», книжки пускают по кругу – из рук в руки. Понятно и весело.

Умение прозу разложить на голоса так, чтобы и авторские ремарки разошлись «по ролям», чтобы классическое – то есть важное, дорогое – слово не потерялось при транспортировке, пантомимические интермедии, разбавляющие словесную игру, - то, что так нравится нам в спектаклях самого Петра Наумовича, здесь, в Белых ночах», принято на вооружение, освоено и разыграно с неведомой другим актерам естественностью («естественность» – еще одно несомненное достоинство игры «Мастерской…»!). Здесь игра естественна, как дыхание, а дыхание актеров – свободно и легко.

Изящество, с какой любой предмет может оказаться деталью петербургского стиля, неотъемлемой частью городского пейзажа, вызывает восторг, схожий тому, какой охватывает и уже не отпускает Мечтателя, героя «Белых ночей».

Сценограф и автор костюмов Мария Митрофанова вступила в игру с городом-юбиляром, вышучивая его грузные легенды о величественных мостах, которые разводят на ночь, о каналах и реках, стоячей и проточной воде, и львах, подстерегающих на каждом шагу.

Это – веселый и легкомысленный, неюбилейный Петербург. В зависимости от освещения стены обретают серо-зеленый или темно-серо-голубой оттенок – в цвет и в свет бессонных, в полудреме протекающих белых ночей. На канатах подвешены к потолку перила, по которым можно бродить, удерживая шаткое равновесие; а когда один или другой конец поднимается вверх, диагональ обозначает разведенные мосты. Имеется в спектакле и свой собственный, настоящий подъемный механизм, но, в отсутствии настоящих мостов, «устройство» поднимает, а затем опускает с небес на землю с виду обыкновенный стул, на котором вольно витать в облаках одинокому Мечтателю.

Несколько аквариумов с зелеными, немытыми, едва прозрачными стенками напоминают илистые берега Невы и той самой Канавки, где застоялась непроточная вода и где свиделись Мечтатель (Томас Моцкус) и Настенька (Полина Агуреева). В аквариумах угадываются диковинные, из цветного стекла бутылки, в которых, может быть, закупорены чьи-то, очередного Мечтателя, послания в вечность.

На стене – барельефы с львиными головами. Львы, не так заметные в Петербурге, как замеченные и оттого памятные по фильму Рязанова «Невероятные приключения итальянцев в России».

Привычка к тому, что даже скромная вещица должна быть рассмотрена и утяжелена всеми позднейшими размышлениями и исканиями, к «ошинеливанию» «Женитьбы» и всего, что только не попадается под руку, мешает воспринимать легкомысленную историю, рождают ощущение недостаточности. Россини почти что оскорбляет слух, уже настроенный на тяжелую поступь «всего» Достоевского.

Но у Дручека, у Агуреевой, у Моцкуса, у Ирины Пеговой (Бабушка), у Натальи Курдюбовой (Матрёна и Фёкла) Достоевский выходит без надлома, сентиментальный, даже фантасмагорический, нафантазированный, как нафантазирована и сама любовь Мечтателя (в какие-то минуты вспоминается вдруг «Семейное счастие» Фоменко, кажется, будто Дручек роднит персонажей «Белых ночей» со здоровой цельностью героев Льва Тостого).

Хочется, конечно, чтобы история была хоть немного пронзительной, поскольку пронзительность у Достоевского в этой повести есть. Но в спектакле ее пока нет.

Труднее всего, конечно, Томасу Моцкусу. Все-таки у Мечтателя роль сложена не из одного только восхищения и недоумений, и – как ни крути – в нем легко отыскать черты других страдальцев Достоевского, мучеников одной любимой мысли.

Его история имеет развитие и объем (в первую очередь, у Достоевского), его голос мы слышим в первую очередь. Полине Агуреевой, и здесь замечательной, проще уже потому, что для нее это – не первый подобный опыт, а Моцкус в «Белых ночах» впервые получил «настоящую» и большую роль. Он легко справляется с внешней, формальной стороной: жест, поза сыграны замечательно, но внутрь актер пока не пускает всю эту «канитель».