5 апреля 2004 года
Женские истории
В пьесе Олби Евгения Симонова
сыграла 92-летнюю старуху
«Три высокие женщины» по
одноименной пьесе Эдварда Олби (так
преподносится название на афише) –
из тех редких спектаклей, которые
можно порекомендовать любому
знакомому. Наверное, таким и должен
быть настоящий коммерческий театр,
вся коммерция которого сводится к
повальному успеху у публики.
Даже странно, что в России пьесе
долго не везло: ее давно уже перевели
на русский, и даже не единожды.
Брались репетировать. На протяжении
нескольких лет вынашивались планы
дать роль старухи Марии Мироновой. В
последний раз пьесу ставили в Москве
год или два тому назад, с известным
постановщиком и несколькими
знаменитыми актрисами на афише. Даже
нынешнюю премьеру не сразу взяли в
репертуар Театра имени Маяковского,
одинаково родной и для ученика
Андрея Гончарова, режиссера Сергея
Голомазова, и для примы «Маяковки»
Евгении Симоновой. А до того месяц
или два от случая к случаю играли на
сцене театра «ГИТИС», в маленьком
подвальном зале в Гнездниковском
переулке. Этот случай позволяет
заключить, что антреприза не всегда
только разрушает и размывает великие
традиции, - бывает, она же способна
эти самые традиции принять и
выносить, подобно «матери-донору»,
чтобы целыми и невредимыми вернуть
счастливому родителю.
Несмотря на название,
подразумевающее актерское трио, «Три
высокие женщины» - это бенефис
Евгении Симоновой, игра которой
восхищает: сначала - феерическими
подробностями в изображении
малоподвижной и уже теряющей не
только память, но и разум 92-летней
женщины (все еще не старухи!), а потом
– поразительной энергией, с какой
она отстаивает правду своей героини.
Быть победителем поручил ей сам
драматург.
Пьеса Олби состоит из двух сцен: в
первой мы видим богатую старуху, ее
сиделку и помощницу ее адвоката, во
второй все три предстают тремя
ипостасями, тремя разными возрастами
одной героини. Чтобы не путаться в
именах, драматург их просто
проиндексировал – А, B и C: «С», пишет
Олби, выглядит так, как выглядела бы «А»
в 26 лет (Зоя
Кайдановская), «В» – она же в 52 года
(Вера Бабичева),
«А» – выглядит так, как выглядит в
свои 92 (Евгения
Симонова). Три монолога могли бы
наскучить, если бы хоть чем-то
напоминали друг друга (даже по жанру
следующий не походит на предыдущий).
Мы знаем, что речь об одном и том же, и
героини – тоже знают, но мириться с
этим не хотят. Даже «А» готова
отказаться от прошлого, что уж
говорить о том, что «С» не хочет быть
ни брошенной мужем, ни оставленной
сыном, ни тою, которая запросто
сходится с конюхом на конюшне, о чем
безо всякого сожаления рассказывает
«В».
«Три высокие женщины» Олби
посвятил памяти покойной матери. Для
тех, кто знает историю самого Олби,
личная интонация не вызывает
сомнений: подобно сыну своей героини,
он в молодости ушел из дома. И даже
взял фамилию приемного отца. А теперь,
на старости лет, таким вот «макаром»
расплачивается по старым счетам: в
пьесе только три героя, вернее, три
героини и никто, кроме них, не имеет
голоса для самооправдания.
В переводе Александра Чеботаря
история не вызывает вопросов: эта
пьеса – о том, что у каждого возраста
– своя правда, и у каждого – свои
поводы для беспокойства и обид, и
свои основания для прощения. Она о
том, что смысла, наверное, как и
счастья, на свете нет. Но есть покой и
воля. Ибо самая свободная и самая
сильная среди них – та, которой 92
года, та, которая самая одинокая (здесь
Олби возвращается к истинам,
открытым еще Генриком Ибсеном). Она
пришла к мудрости земного, а пока не
вечного упокоения, - спокойного
отношения к прошлому и к своим
близким, к величию прощения. В ее
всепонимании (в первую очередь – в
понимании себя самой) - нет
старческого равнодушия, напротив,
она все помнит, но не всегда добрая
память не мутит ее разум. Просто
судит она обо всем с
высоты своего возраста (судит
она действительно просто, в первую
очередь потому, что лукавить ей не
перед кем). Кажется, еще немного и в
этой мудрости проступит холодность
потустороннего взгляда. Если верить
«А», к 92-м годам человек добредает до
настоящего счастья.
И счастье, и старость Симонова
играет с использованием самой
совершенной актерской техники (в
бытовой электронике такое
совершенство получило название hi-end).
Поковыряв в носу, рассматривает
извлеченное из недр носа через
бинокль; бесконечно забывает, что её
адвокат Гарри умер 30 лет назад и
очередное напоминание переживает
как сиюсекундное горе, утирая вечно
слезящиеся глаза и слюнящийся рот. В
репризу превращается выстраивание
фиги, которую «А», в подкрепление
своих слов, складывает из пальцев
сломанной и закованной в гипс руки с
помощью плохо слушающихся пальцев
второй, не сломанной и более или
менее здоровой. При этом она еще поет
– едва различимы слова и почти
неразличима мелодия: «Сердце радости
полно».
Если бы режиссер и сама актриса не
притормаживали и не помнили, что «главная
дорога» (в данном случае – главная
история) - впереди, роль Симоновой,
наверное бы, утонула в бесчисленных «возрастных»
подробностях. Но Симонова – умная
актриса. А Голомазов - рассудительный
режиссер, годы пребывания «в тени» не
воспитали в нем комплекса
режиссерской неполноценности. Он
знает, в каком месте можно открыть
шлюзы, а где – направить актерскую
энергию в иное русло.
Если не считать необязательных
танцевальных вкраплений, режиссер
старается сделать свое присутствие
невидимым, раствориться в актерах;
человеческие истории для него важнее
режиссерского самопроявления, тем
более – самодовольства. Публика
клюёт на комические приманки и,
заручившись смехом, режиссер берет
её «тепленькой» и к финалу доводит до
слёз.
