На гребне моды

«Кислород» Ивана Вырыпаева в контексте «Новой драмы» и в контексте жизни

Выходит человек и под музыку начинает быстро-быстро говорить. Потом уходит, выбегает девушка и тоже говорит, тоже – быстро. Уставая, сходят с небольшого помоста, чтобы глотнуть воды (впервые с таким простым отношением к сценическому исполнению я встретился на концерте Диаманды Галас, которая между песнями прикладывалась к двухлитровому пузырю с минералкой, стоявшему у рояля). Матерятся – как будто так и нужно, и мат – в одно ухо влетает, из другого вылетает, как все прочие слова. Слов много, нет времени и сил думать о каких-то конкретных, тут, как в толпе, лиц не видно, чувствуется лишь могучее шевеление, общий трепет жизни, о котором написал когда-то Андрей Платонов.

Словопоток, словопотоп. Обос..али? - Как говорится, – обтекай…

И не спросишь: «О чем это? Что он имеет в виду?» Не спросишь, поскольку все понятно. Понятно, о чем он говорит, о чем музыка, зачем на подмогу Вырыпаеву на сцену выбегает девица (Арина Маракулина) и почему они такие, немного агрессивные, немного апатичные, немного уставшие от жизни и от себя самих.

Он выходит на сцену и принимается тараторить. Тараторит и тараторит. Про то, как один Саша зарубил лопатой другую Сашу, и много еще другого про него и про нее. И все это – на тему или, вернее, по мотивам десяти заповедей. Тех самых, о которых в старом еврейском анекдоте один известный сын еврейского народа говорит, что «всего десять, но прелюбодеяние входит». У Вырыпаева оно как раз не входит. Прелюбодеяние не входит, и «не убий» не входит. У него, если можно так сказать, всем заповедям дана команда «на выход!». Все вывернуты наизнанку, задом наперед.

Слушаешь Вырыпаева и ищешь подобие и подобного.

В манере исполнения узнается Евгений Гришковец, еще чувствуется влияние Пети Мамонова и еще, как ни странно, немного – Фила Донахью, того самого американца, который когда-то с Познером вел телемосты между Москвой и Америкой, который легко и свободно рассуждал обо всем, что только попадалось под руку и на язык. В отличие от наших телеведущих, он был раскованным, даже чуть-чуть развязным. В отличие от Донахью, Вырыпаев обо всем говорит по-русски, он не подцензурен, а значит, временами выражается нецензурно.

К нынешнему успеху на «Новой драме» (премия за лучший спектакль) Вырыпаев давно был готов, эта награда, если угодно, дышит в затылок его уже давнему и прочному успеху. Мода на Вырыпаева продолжается никак не меньше года, в подвал «Театра.doc» уже спускались столичные олигархи, артистический и политический бомонд, Вырыпаев уже опробовал клубные подмостки, получил первую премию театрального фестиваля в польском Торуне и вошел в короткий список профессиональной премии Союза театральных деятелей «Гвоздь сезона».

Став модным, Вырыпаев, возможно, и против собственной воли, пошел по стопам Гришковца, он перестал быть персонажем только театра (и конкретно – «Театра.doc»), став персонажем моды, человеком света. 

Быть модным, конечно, здорово. Но у моды – опять-таки, вне зависимости от желания того, кто оказался на гребне волны – имеется неприятная особенность: мода – явление преходящее, она приходит, и уходит. Как модница, строго оглядывающая свой гардероб на предмет отсеивания того, что стало «отстоем» и уже не сгодится в новом сезоне, публика модных перформансов и спектаклей думает о том же: главное для нее – прийти вовремя, до того, как явление выйдет из моды. На «Кислороде» дыхание этой публики чувствуется.

Те, кто приходит на «Кислород» сегодня, вынужден добавлять к получаемым впечатлениям немного фантазии, чтобы вообразить, как это выглядело в первые дни, на первых представлениях. Ощущение, схожее с тем, которое испытывает гость, приходящий к середине застолья: все уже давно уважают и любят друг друга, а ты – сухой, как лист, и хочешь внимания к своему трезвому тосту.

Мне показалось, что «Кислород» Вырыпаева относится к числу скоропортящихся театральных продуктов. Техническое исполнение – безупречно, вызывает восхищение техника речи, умение безболезненно и без единой ошибки вываливать килограммы слов в единицу времени. Но такое – отчасти личное, даже автобиографическое высказывание – нуждается в личном, в почве, прошу прощения, и судьбе (всегда интересно и одновременно страшно думать, что делать дальше после такого успеха и после того, как становится понятной конечность, исчерпываемость счастливо найденной манеры). 

Нерв появляется примерно на середине короткого часового спектакля-концерта, то ли перформанса, то ли исповеди в стиле рэп. И тогда – захватывает. Или - вставляет. Иначе говоря, - торкает. И то, и другое, и третье, в зависимости от того, к какой категории зрителей вы относите себя.