15 июля 2006 года

Томный гений

Роман Виктюк показал в Москве свой новый спектакль по пьесе Ханоха Левина

«Непостижимая женщина, живущая в нас» - так сложно, «избыточно» называется новый спектакль «Театра Романа Виктюка», как и все предыдущие, вышедшие в этом театре за десять лет его существования, поставленный самим Виктюком. Может статься, что были какие-то попытки пригласить режиссеров со стороны, дать попробовать что-то сделать кому-то из учеников или многих его эпигонов, - в истории «Театра Романа Виктюка» остались только работы самого Маэстро. Спектакли, открывшие московской, а следом и разной другой публике Жана Жене, «полузапрещенного» Коляду, Маркиза де Сада. И этот список – неполный. Но главные открытия Виктюка связаны с темами: обращаясь к любви с «лица не общим выраженьем», и в обществе, скажем так, находящейся на обочине, а то и в кювете, Виктюк каждый раз обнаруживал общечеловеческое. Ему удавалось найти общеупотребимое, общезначимое в том, что таковым по сути не является. Даже сегодня, говоря о Виктюке и его спектаклях, невольно принимаешься подбирать эвфемизмы, в то время, как сам Роман Григорьевич удачно эстетизирует любую, даже самую «преступную» страсть.

В программке нового своего спектакля, премьеру которого сыграли на сцене Театра имени Моссовета, режиссер между прочим пишет, что «нужно безумие, чтобы говорить о любви» и приписывает эти слова израильскому писателю Ханоху Левину. Вот этот род безумства, весьма между прочим художественное, и составляет смысл творчества Виктюка. Это безумство – ему по душе.

Ханоха Левина, которого во всем мире почитают классиком и безо всякого преувеличения очень значительного драматурга, в России почти не знают. По всему выходит, что пьеса «Непостижимая Женщина…», которую, по словам Виктюка, драматург написал незадолго до смерти и, в очередной раз придя на спектакль Виктюка, передал прямо в руки Роману Григорьевичу, - первое знакомство нашей публики с неведомым мастером.

Сюжет с некоторым трудом можно описать следующим образом: некто по имени Хутнер (Дмитрий Бозин), скорее всего слуга (в программке он обозначен еще как Никто), безответно влюблен в «самую желанную, Вечную Женщину Маурицию (Вера Сотникова). Но она уезжает, а вместо нее в доме хозяйки поселяется другая, Мадагаскар, такая же, как и Мауриция, «самая желанная, Вечная Женщина». Так что и играет ее та же актриса. Англичанку, компаньонку Мауриции и Хочкес, француженку, компаньонку Мадагаскар тоже играет одна актриса, Екатерина Карпушина. Впрочем, действие разворачивается на сцене так медленно и так невнятно, что не так-то и просто разобрать наверняка, в какой момент Сотникова говорит от имени Мауриции, а когда она «уже» совсем даже Мадагаскар. Кажется, постановщику это и неважно. Не первый раз он обращается к пьесе, имеющей сюжет, притом весьма авантюрный (что в общем можно реконструировать по отдельным фрагментам), чтобы начисто разрушить интригу. Для Виктюка важней интонации, медленные и тягучие, не произносимые, а пропеваемые, то – тонким голоском певца-кастрата, то вдруг таким же чужим, нарочитым хрипловатым баском. Всё затейливо, всё непросто. Целлофан – то серебристый, то красный – укутывает красавицу с ног до головы, образуя новый наряд для непостижимой, вечной и самой желанной (художник по костюмам – Евгения Панфилова).

Цветной целлофан, шуршащий, разъедающий речь, - пожалуй, самая динамичная «часть» спектакля. И, наверное, самая естественная. Хотя, можно вообразить, что сценограф Владимир Боер и вправду счел, что самым естественным оформлением для спектакля по израильской пьесе станет изображение летящих над городом с картины Шагала. Фигуры со скрипочками, решил режиссер, тоже будут кстати. Евреи же! Куда ж им без скрипок?!

«Непостижимая Женщина…» тем, кто видел, наверняка напомнит «Служанок»: та же медленность речи, та же статика поз. Но это – только формальное сходство. Форма – та же, во всяком случае, и вправду похожа. Но равного смысла, энергии в новом спектакле нет. К сожалению. И за первообращение к Ханоху Левину не скажут спасибо Виктюку. Судя по спектаклю, ничего особенного, нам неизвестного, в пьесе этого израильского автора нет.