08 октября 2006 года
Атональная музыка смерти
«Король Лир» в театре «Сатирикон»
Театр «Сатирикон»
открыл новый сезон премьерой. «Король
Лир», по признанию
художественного руководителя
театра Константина Райкина «вырос»
из «Ревизора»: начали
репетировать комедию Гоголя,
порепетировали-порепетировали и
поняли, что ставить надо совсем
другую пьесу. В связи с этим как-то
странно теперь слушать слова
Райкина, всячески противящегося,
когда в его «Лире» спешили видеть
актуальный политический смысл и
аллюзии. Да и то: к чему бы Райкину
было играть Лира, а Юрию Бутусову
ставить эту трагедию, если бы она
вся, с королями британскими да
французскими и прочими герцогами,
утонула в прошлом?..
Согласимся лишь в том,
что политические аллюзии – одна
лишь сторона «медали». Тем более,
что в пересказе спектакля первым
делом описывают финал, такой, что
враз отбрасывает в сторону всю
фантазийную мишуру и дает волю
эмоции. Лир пытается усадить
своих трех дочерей за пианино, а
дочери, уже мертвые, валятся,
задевая клавиши. Гонерилья (Марина
Дровосекова) в красном, Регана (Агриппина
Стеклова) в желтом, Корделия (Наталья
Вдовина) в белом платье сползают
со своих стульев, а не сознающий
происходящего король мечется
между трех фортепьяно и пытается
заставить дочерей сесть за
инструмент. И эти случайные
аккорды знаменуют собой
атональную музыку смерти.
Среди московских
театров «Сатирикон» можно
считать одним из главных
поставщиком трагедий Шекспира. И
только Райкин как режиссер –
когда ставил «Ромео и Джульетту» -
держался «исторических»
интерьеров. Бутусов и его
художник Александр Шишкин
начинают с огромного стола: на
строительных козлах - длинные,
строительные доски, на них - листы
фанеры. По периметру этого
импровизированного стола –
дочери Лира, их мужья и женихи. Сам
Лир (Константин Райкин) – на столе.
То ли – приготовленный к
посмертному омовению, то ли - как
праздничное блюдо, которое вот-вот
примутся разделывать. Сам говорит:
хочет «доплестись до гроба
налегке», при этом просьба к
дочерям рассказать ему о своей к
нему любви выглядит злою шуткой,
безумной прихотью.
Пожалуй, это и следует
счесть главным театральным
открытием Бутусова: Лир в его
спектакле по-настоящему безумен в
начале: сохранить корону и
королевский титул, раздав
королевство наследницам, вернее,
их мужьям, короче, третьим лицам –
это ли не безумие, с какой стороны
не взглянуть. Хоть – с точки
зрения истории, приложив все это к
средневековым законам Европы,
хоть – с нынешней, пытаясь
вообразить, как это может выйти в
2008 году, когда президент наш
планирует мирную передачу
президентской власти
гипотетическому преемнику… Со
всеми вытекающими последствиями.
Прямых политических
параллелей в спектакле нет,
однако и в глубь истории герои не
забираются: костюмы – не имеют
отношения к какой бы то ни было
конкретной эпохе, но в целом – «плавают»
в пределах среднестатистического
ХХ века. Остатки шинелей,
неопределенной военной формы, на
голове Лира
вместо короны – обтягивающая
черная шапочка, – одни в таких
ходят молиться в мечеть, другие –
надевают под широкополые
хасидские шляпы.
Так вот: безумие Лира,
когда он уходит прочь от злых
дочерей, в жестокую бурю, совсем
не похоже на болезнь. Все, что ни
говорит он, произносится Райкиным
совершенно осмысленно, глаза его
ясны. Оставшись один, в
сопровождении шута (Елена
Березнова) и Кента (Тимофей
Трибунцев), в одних «длиннополых»
трусах, - он пугающе-нормален
среди безумия непогоды и распада
семьи. К слову, так уж положено
Шекспиром (и тут Бутусов следует
автору), распад семьи в данном
случае совершенно очевидно ведет
и к распаду страны, междоусобным
войнам и даже внешней интервенции
(постольку поскольку Корделия
приводит с собою французские
войска). Но такова трагедия: до
страны и народа нет дела никому.
Бог с ними.
Бутусов безжалостен к
актерам: Эдгара (Артем Осипов),
когда ему полагается изобразить
безумие, заставляет на глазах у
публики вылить себе на голову
ведро какого-то клейстера и затем
вываляться в этой липкой дряни.
Глостера (Денис Суханов) казнят,
утыкая лицом в лохань с рваными
бумагами, другие обливаются водой
с головы до ног… Хорошо, хоть
сражаются не на мечах, а на
ножичках, тем самым снижая общую
травмоопасность и уходя от
условий, максимально
приближенных к боевым. Другое
дело, все эти сильные средства
давно используются в театральной
«терапии» и потому потеряли былую
эффективность (и эффектность).
Странное дело: чем больше
сценических ухищрений, тем
большее впечатление производит
простая, но настоящая – страстная
– игра. Вроде бы в «Сатириконе»
становится все больше и больше
актеров, и все они молоды, хороши
собой. И вправду – хороши. Но
сопряжение с происходящим на
сцене возникает тогда только,
когда в разговор вступает Наталья
Вдовина-Корделия. Когда-то
открытый Райкиным ее трагический
темперамент, здесь наконец
находит естественный выход. И
самому Райкину трагедия – по
вкусу. И все прочее кажется лишним.
