О рыбаке и рыбке

НЕТРУДНО было подозревать, что в какой-то момент отыщется режиссер, который ключом к фигуре Тригорина положит реплику беллетриста, брошенную несколько времени спустя после представления "декадентской" пьесы: "Должно быть, в этом озере много рыбы... Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок". Нина Заречная, только что подтвердившая предположение Тригорина касательно рыбы в озере, отказывается верить в подобные прозаизмы. Однако же в начале второго действия сама и сообщает Аркадиной: "Он в купальне рыбу удит". На что Аркадина восклицает: "Как ему не надоест!" Возвращаясь в имение Сорина в четвертом действии, сразу после дежурных приветствий и добрых слов Тригорин говорит: "Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу". Конечно, в роли есть и иные акценты, но для режиссера Владимира Драгунова, поставившего "Чайку" в академическом Малом театре, рыбалка становится главным делом (и едва ли не единственным уделом) Тригорина; Юрий Соломин все время с удочками - то сворачивает их, то разворачивает. Его одиночество - это одиночество рыбака, которому не с кем здесь поговорить об утреннем клеве.

(Соломин все равно играет хорошо.)

Необходимость "Чайки" в репертуаре Малого по-прежнему кажется сомнительной. Премьера лишь усугубляет мнительность на сей счет. Несомненно однако, что пьесу должен был ставить кто-то другой. Не Драгунов. Чем уж он так увлек художественного руководителя Малого театра - Бог ведает (может быть, Соломин давно мечтал сыграть Тригорина, а никто прежде сыграть ему этого не предлагал - не знаю, теряюсь в догадках), а то, что получившийся спектакль все время тяготится глубиной чеховского слова, заглушаемого то музычкой Юрия Прялкина, то мельканием крутящейся "беседки" (сценография и костюмы Александра Глазунова), видят все. Впрочем, о достоинствах и недостатках режиссуры Драгунова всякий (в том числе и Юрий Соломин) мог составить суждение еще в пору его работы на Малой сцене Театра на Малой Бронной: зрителям, которым довелось там посмотреть его "Палату N6", "Мысль" по Леониду Андрееву и, кажется, что-то еще современное - на сюжет о Робинзоне и необитаемом острове, едва ли захочется посмотреть теперь еще и "Чайку" того же режиссера.

Ну где еще можно увидеть поющих под гитару Дорна с Аркадиной? (Да почти всюду.) Но в Малом Аркадину играет Ирина Муравьева, Дорна - Александр Михайлов, оба любят петь и с удовольствием это делают на сцене, в кадре и за кадром - здесь этого достаточно, чтобы их пением заполнять "чеховские" паузы. При очевидных достоинствах игры Юрия Соломина и Александра Коршунова - в роли Треплева в этом спектакле, увы, немного спорного. Отмечая некоторые расхождения с пьесой, с ними не споришь - лишь равнодушно фиксируешь их надуманность и безынтересность. К чему, скажем, эстрада (она же - часть дома) во время исполнения треплевской пьесы вдруг начинает крутиться и описывает полный круг? Ужели - в подтверждение слов из этой самой пьесы, что "все жизни, совершив печальный круг, угасли..."? К чему Шамраев (Виктор Езепов), вспылив, перед тем как уйти со словами "Ищите себе другого управляющего!", скидывает и бросает сначала плащ, а следом и сапоги (уходит босяком)? Конечно, Аркадина - провинциальная прима и вполне может быть несколько вульгарной и даже распущенной и позволять себе чуть больше, чем ее коллеги с академических подмостков, но в таком случае следовало бы купировать слова о том, что она "корректна, как англичанин". Правда, можно оговориться, что это - саморекомендация героини, но ведь, по всему можно сделать вывод, справедливая; к тому же главное, быть может, то, что избыточная характерность, которую сообщает Аркадиной Ирина Муравьева, быстро утомляет. Смех, которого она добивается своей пережимистой манерой игры, мало подходит для "Чайки": чтобы так смешить, можно было обойтись и куда более простым в постановке водевилем (тогда и песни оказались бы кстати).

Можно было бы вообразить, как спустя сто с лишним лет после написания пьесы и к столетию первой постановки и провала - на другой академической сцене, Малый театр захотел обратиться к "Чайке", чтобы защитить патриархальные ценности - не нужны, мол, новые формы, от них - один вред и суета сует, а Треплев бы вышел совершенно комической и никчемной фигурой. Но ничего этого, конечно, в спектакле Малого нет.

Впрочем, Треплев есть. И Коршунов-младший играет его так, что временами действительно смешно, но эта почти пародийность, шутовство, такое естественное в других ролях актера, здесь то и дело нарушается; в его Треплеве мальчишество, неизжитая детскость, жажда заботы и тепла, близкие слезы сошлись с болезненной чувствительностью и трагическим переживанием первых потерь, тоже свойственными все больше подросткам. Его жалко.

Конечно, такому неискушенному, порывистому Треплеву трудно тягаться в обаянии, тем более - в искусстве обольщения с бывалым рыбаком Тригориным, который при встрече с Ниной без видимого энтузиазма отдается стихии хорошо известного ему церемониала, не делая большой разницы между Ниной и добрым налимом. О, с каким напускным равнодушием и с каким внутренним, но хорошо скрываемым воодушевлением и вожделением он произносит свой монолог о творчестве, об изнурительной необходимости сочинять повесть, за ней другую, третью, четвертую! Тут и жалость к себе, к постороннему участию, и простительное позерство, и искренняя исповедь, и одновременно ирония к себе, писательствующему, творящему, и постоянное приглядывание за жертвой.

Финал первого акта превращается в захватывающий бенефис Соломина! "Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?" - вопрошает юное очарование. Крючок уже вот-вот будет проглочен, если еще не проглочен, - однако время подсекать еще не подошло. Следует взгляд искоса, прищур и чуть запинающееся: "Д-да. Когда пишу, приятно". В эту самую минуту соломинский Тригорин он просто дьявольски обаятелен - что-то продолжает говорить и, не теряя мысли, кладет уже ей руку на плечо, приобнимает, начинает делать паузы, речь его заплетается, теряет темп, перестает быть такой же гладкой, да слова уже и не имеют прежнего значения, поскольку рыбка уже в руках.