Чувства и разум

В КОНЦЕ прошлой недели два молодых московских режиссера, из поколения сорокалетних, оба - обласканные критикой и публикой, любимцы театральной Москвы - Сергей Женовач и Роман Козак выпустили по премьере. Любопытно, что для обоих эти премьеры - не первые в нынешнем сезоне: Женовач успел поставить "Месяц в деревне" в "Мастерской П. Фоменко" и "Маленькие комедии" в Театре на Малой Бронной, а Козак срежиссировал "Маленькие трагедии" во МХАТе.

В минувший четверг Сергей Женовач собрал публику на премьеру "Пяти вечеров" Александра Володина в руководимом им Театре на Малой Бронной, а в пятницу Роман Козак впервые допустил критиков на премьеру "Женитьбы" во МХАТ им. А.П. Чехова.

"ПЯТЬ ВЕЧЕРОВ" НА МАЛОЙ БРОННОЙ

ЖЕНОВАЧ, наверное, как никто другой, способен загореться простенькой какой-то идеей и поставить спектакль о простом. Простых чувствах, простых отношениях. Где Бога не будут поминать поминутно, но сама жизнь будет невероятно осмысленна самыми простыми мыслями, и чувствами, и словами. Иногда же эти смыслы будут открываться без слов. Актеры в спектаклях Сергея Женовача не часто молчат и не множат смыслы в минутных паузах, но за словами они умеют обнаружить взглядом, кивком головы в сторону, движением руки по краю стола сиюминутное смятение, волнение рассудка, печаль души.

Не хотелось бы, однако, выдумывать что-то, в спектаклях режиссера начисто отсутствующее, чего там и в помине нет. Тем более что Женовача и без того не раз уж называли надуманной величиной, едва ли не с самого начала вырожденной из смутных надежд и фантазий нескольких театральных критиков, чьим симпатиям он вроде бы и обязан своим нынешним весом и положением. Но не одна же ностальгия по светлому в социалистическом прошлом, объединяющая нынешних коммунистов с более демократически настроенными слоями российского общества, заставляет плакать на последней премьере Женовача.

Cлучайными кажутся костюмы Оксаны Ярмольник, и даже остроумная сценография Александра Боровского, составленная из шеренги - друг другу "в затылок" - пяти или шести дверей коммунальных квартир, где проводят вечера герои Володина, - могла быть иной. А вот лица выбраны точно. Надежда Маркина, которая играет Тамару, Геннадий Назаров в роли Славы, Мария Глазкова - Катя. Открытые, в улыбке лишенные сегодняшней нашей всепонимающей и цинической иронии, в недовольстве и обиде не затемненные злобой; хочется еще сказать - живые лица, то есть живо реагирующие на слова, не прячущие эмоцию на самом дне сознания, к чему нас исправно приучают бесчисленные пособия по правилам человеческого общения.

В "Пяти вечерах" Сергей Женовач добивается от актеров кинематографической точности - не знаю уж, в похвалу ли это будет актерам или в обиду. Манера говорить, открывать двери, входить, оглядываться, плакать, - это все собрано и приведено в "рабочее состояние", то есть очищено от пыли, скопившейся за годы и уже похоронившей под собой, казалось, не только предметы быта, но и сами "Пять вечеров" Александра Володина. Тем более, что молодые володинские герои, конечно, за прошедшие годы должны были состариться, покрылись морщинами и ждут начала месяца, когда приносят пенсию, если только не умерли уже.

Но не музейной прелестью хороши "Пять вечеров" на Малой Бронной. Они увлекают и услаждают почти позабытым благополучием - тем домашним уютом, каким грешили писатели прошлого века в начальных главах своих романов, когда в экспозиции им требовалось обозначить картину, которой уже в третьей или четвертой главе предстояло пережить потрясение вплоть до полной разрухи и опустошения.

Доходит смысл произносимых слов. Слова эти волнуют и даже вызывают слезы, когда пьеса (все время будто с удивлением ловишь себя на том, что пьеса нравится, нравятся сами реплики и следующие за ними ответы) вдруг обнаруживает скрытую в ней мелодраматическую пружину. К этому отклику - минутами кажется - и сами актеры не подготовлены. Про письма Маркса к жене Женни смешно слушать не только нам. Надежда Маркина - Тамара, когда наставляет племянника и вслед за какими-то нравоучительными словами поминает эти самые письма, как будто и сама готова рассмеяться вместе со зрителями. Хотя ее улыбка в эту минуту вполне может означать расположение и искреннюю заботу. В этой "послевоенной" пьесе вообще - стоит заметить - достает места не только наивным и каким-то неправдоподобно чистым, "розовым" героям (а не только героиням), еще немного - и следовало бы сказать "дистиллированным" отношениям. Знакомая в подробностях история шофера Ильина (Сергей Качанов): он и не подозревает, что почти случайное посещение когда-то любимой Тамары - благодаря его ли вранью или ее настойчивости - приведет в конце концов к счастливой развязке. И эта самая канва - восстановление когда-то нарушенного течения жизни, случайно повернувшего не в ту колею - становится той самой сюжетной линией, вернее, главной темой, которая-то и находит сегодня отклик. И не может его не найти.

Володин, возвращенный на театральную сцену Женовачем, подтвердил не только то простое правило, что сцена не может жить без хороших пьес, непременным условием которых являются хорошие диалоги. Не только то, что хорошей пьесе не в силах помешать даже смена общественно-экономических формаций. Но вот еще: его пьеса, как выяснилось, таила в себе немалый психотерапевтический эффект, хотя страстей в ней немало, и плачет Тамара горько, пряча лицо в скомканную скатерть.

Из зала выходишь в странном, почти забытом умиротворении. Незаметная прежде, эта "идея" спектакля по понятным причинам сегодня оказывается важнее всех остальных.

"ЖЕНИТЬБА" ВО МХАТе

СМОТРЕЛ "Женитьбу". Много смеялся. Не понравилось.

Говорят, что художник был ограничен во времени тремя неделями, а режиссер имел на все про все месяц. Говорят, это почти обычные сроки для американского театра, - там спектакль выпускают за шесть недель, и ничего. Надо было кому-то доказать, что и наши шиты не лыком. Получилось, но только отчасти. Декорации успели сделать загодя. А вот текст актеры не выучили и к премьере. Играют под суфлера. Но актеры все молодые, хотя бы и душой, слышат хорошо, выходит почти незаметно. Выдают паузы напряженного внимания, обращенного куда-то в сторону.

Чего же хорошего? Играют хорошо. Почти все. Гвоздицкий, Калягин, Юрский, Невинный, Феклистов, Тенякова, Гуляева, Кашпур. Не все время, правда, а - местами. Спектакль вообще сделан местами. А местами пока не сделан. Декорации пока готовы целиком.

Бедный Роман Козак! Он ведь не виноват, что родился не в Америке, где все, конечно, вышло бы по-другому.

Вот Александр Калягин, играющий Кочкарева без царя в голове, зато с шилом в ж... Он выскакивает на сцену, точно чертик из табакерки, с копной курчавых каштановых волос на месте знаменитого лба до самого затылка. Ни секунды без дела: принеся в дом невесты свадебный торт, он - в ожидании - тут же и принимается за сладкое. Вот Наталья Тенякова в роли Феклы Ивановны, замечательная тем, что соединяет за внешней лубочностью и величие бабы, сберегающей тепло чайника, и готовность к окрику с напором уличной торговки... К народным и заслуженным претензий как раз и нет. Все было бы достойное объяснение: репетициями манкировали, заседали в комиссиях и комитетах, играли в других театрах, болели и уезжали с концертами в российскую глубинку. Хуже, что не вышло ничего интересного с героиней, которая и молода, и собой красна, и в общем поклонники у Александры Скачковой имеются, и я из их числа. И никаких отговорок тут у Козака нет, - мог задержать ее после репетиции, чтобы замысел свой растолковать. Но вместо замысла тут, так и чудится, была только цель - в виде даты премьеры, маячившей над головой на транспаранте, что вывешен был над Камергерским, кажется, в самый первый репетиционный день.

Козак, конечно, пока не Житинкин, - его не заподозришь в циническом использовании наработанных актерских навыков и умений. Да и работоспособность не та. И хотя получается уже почти похоже, однако стыдливости он не теряет и посреди поспешной и недодуманной "Женитьбы" вдруг на тебе - наткнешься на почти старомхатовскую интеллигентную его улыбку, когда, как бы извиняясь за прочее, Козак дарит ни с того ни с сего какую-никакую мизансцену с некоторой даже внешней эффектностью и внутренним содержанием (это когда женихи выглядывают, что там в комнате поделывает их ненаглядная: впереди всех, конечно, сват Кочкарев-Александр Калягин, занявший наивыгоднейшую позицию у замочной скважины и теперь в совершеннейшем беспокойстве вертящийся у дверей, виляющий задом, шеей, головой, переминаясь с одной ноги на другую в поисках наиудобнейшего положения для глаза; Жевакин-Сергей Юрский, понимая, что здесь ему не обломится, пытается хоть что-то углядеть в щель между дверью и косяком и даже переходит к соседней двери, - а ну как оттуда откроется достойный вид; Анучкин-Александр Феклистов - с неизменным, одним на оба его визита в дом Агафьи Тихоновны, букетиком белых цветов - ложится на подоконник, чтобы с улицы заглянуть в соседнюю комнату через тамошнее окно).

Самоотверженностью, с какою он взялся поставить "Женитьбу" в рекордные для академического Художественного театра сроки, Козак похож на Бориса Немцова, который с не меньшей безоглядностью бросился закупорить брешь гибнущей российской экономики в тяжелый для Отечества час.

У МХАТа час тоже выдался непростой. Надо было, как известно, что-то предложить американским продюсерам юбилейного мхатовского турне. В дополнение к "Трем сестрам": большой театр, тем более перед столетием, смешно везти в Америку с одним-единственным, пусть даже выдающимся спектаклем. И Козак согласился стать героем.

Да только, говорят, американцы, а с ними заодно и разные европейские продюсеры, директоры разных там театральных фестивалей и "русских сезонов" посмотрели "Женитьбу" и не пришли в восторг. И все геройство вышло ни к чему.