Сумерки русского авангарда

В минувший вторник на сцене театра «Содружество актеров Таганки» спектакль «Между собакой и волком» режиссера Андрея Могучего открыл VII Театральный фестиваль «NET». Часовое опоздание несколько вымотало публику, но, кажется, ничуть не выбило из колеи актеров Санкт-петербургского Формального театра.

В левом углу сцены кое-как приспособились несколько угловатых, мутных мужичков, один на гармошке играет, другой что-то месит гигантским пестиком в большой, в половину человеческого роста ступе. Не то, чтобы решает какую-то важную хозяйственную задачу, а – подыгрывает. Третий, который возлежит на авансцене в противоположном углу сцены, что-то медленно выговаривает, будто речитатив какой. Эти немногие слова – почти что всё, что осталось в спектакле от текста Саши Соколова.

Мужички вроде бы и русские, но почему-то сильно смахивают на каких-то средневековых героев, будто и впрямь сошли в нашу русскую невидаль, в родную соборность прямым ходом с полотен Питера Брейгеля-старшего.

Спектакль по роману Саши Соколова, в театральной биографии Могучего – второй по счету (так что режиссера часто мучают вопросом, когда же появится его «Палисандрия»), - нечто противоестественное: речь Соколова – вязкая, будто заболоченная, нырнешь – утонешь.

Пространство у Могучего, впрочем, соответствующее: едва только сцена открывается во всю глубину, как сверху спускаются штанкеты с бесчисленным скарбом. Тут и валенки, и сапоги, и гигантские поварешки, и картины-фотографии, шагу не шагнешь, чтоб не задеть чего рукой или ногою, кругом - непролазный, запущенный быт.

В какой-то момент, когда на импровизированный экран ложится очередная яркая проекция, на сцену выходит очередной неопрятный мытарь с фонарем в руке. Яркий свет фонаря направляет на видеопроекцию, отчего изображение становится блеклым и неразличимым. Смысл очевиден: бывают ситуации, когда свет не проясняет, а наоборот, затемняет смысл. Так что будем жить между собакой и волком, в час сумерек.

Картинки Брейгеля превращаются в мультики с подвижными конькобежцами, машущими руками туда-сюда, будто это и вправду – вид из окна и на дворе – безвременье в городе на воде, на болоте, то ли 17-ый, то ли 20-ый век, то ли Петербург, то ли Амстердам. Народ везде – грубый. Тут – жизнь, тут – смерть. Театр Могучего – мистериальный, многоярусный. Внизу - снег, дите проезжает в салазках, а выше, на крыше этого коммунального обиталища – лезет в петлю тот, которому жить надоело. А еще – лыжи, катание на коньках, прямо на сцене. У каждой сцены – свое собственное имя, название которой проецируется на экран. У этой – катание по слабеющему льду.

Что тут осталось от Соколова? Миф остался. Значит, не потерялся Соколов. За плотность текста «отвечает» плотность театральных образов.

Любопытно, что лет десять тому назад Могучий покорял Европу и его встречали с воодушевлением как яркого представителя новой петербургской волны. За прошедшие годы он привык играть премьеры в Европе, и просто играть в Европе. И вот уже его представляют как фигуру нового европейского театра. Точка зрения, случается, меняет все.

За границей, когда Могучему давали играть на открытом воздухе, он не знал себе равных, и разворачивал грандиозные баталии, где было место и рыцарским поединкам и огненной феерии. «Вернувшись» в традиционную театральную коробку, он, впрочем, с уличной свободой не порывает: его актер бедокурит, как площадной фигляр: заметил книжку в руках у образованной зрительницы и – вырвал у нее из рук, покуражился и вернул.

Низкое за невидимую ниточку тянет за собой высокое, а нежданно негаданное высокое мгновенно втаптывается в грязь. Сцену изнасилования, групповуху постановщик решает как изысканный балетный номер, а с вынутым из петли висельником возятся, как с писаной торбой.

Наверное, можно сказать, что петербургский стиль – более изощренный, более укорененный в культуру. В нем главное не произнести слово, а преобразить его, оформить. Недаром и театр у Могучего называется Формальный.