Пропавший сюжет

ЛЕТ ПЯТНАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ назад был такой анекдот. В регистратуру поликлиники обращается интеллигентный гражданин: "Скажите, могу ли я записаться к врачу ухо-глаз?" - "У нас нет такого врача. Есть ухо-горло-нос, есть - окулист". - "Нет, мне нужен ухо-глаз. Понимаете, я вижу одно, а слышу - другое". Засим чересчур приметливому интеллигенту рекомендуют проделать инъекцию... через Вену.

В нынешнее время такой совет уже не воспринимается как выход - ни как радикальное, ни как профилактическое средство. А потребность в несуществующем специалисте, несмотря на изменившиеся социальные условия, не отпала. Вот и на премьере "Московского гнезда" я чувствовал себя безнадежно больным. Мне показывали интеллигентскую квартиру, с семейной фотографией, осеняющей, подобно иконе, "негромким" светом весь этот маленький, чудом сохранившийся мир, это московское гнездо, "вишневый сад" вдовы Елены Корф и двух ее падчериц. Со стенами, обои на которых скрыты за книжными полками и книгами, книгами, какими-то фотографиями над стареньким и, возможно, давно уж расстроенным пианино (в нашем доме-гнезде на нем еще есть кому играть и потому инструмент звучит достаточно чисто)... Но обитатели дома будто бы не понимали, что говорят, не чувствовали произносимых слов. А внешность героев меньше всего подходила их церемониальным речам, но вполне гармонировала с безвкусно подобранными костюмами (художник - Маргарита Демьянова), - почему-то "припадавшими" в оттенки коричневого. Право же, как одет здесь столичный делец и банкир - в прошлом провинциал, выбившийся в филологический круг и скоро его покинувший, - Мухин (Степан Старчиков), нынче не одеваются ни сами богатые, ни даже их пресс-секретари.

История московской академической семьи, стремительно "загибающейся" после смерти патриарха, не вызывает сочувствия именно из-за раздражающего и абсолютного, то есть полного непопадания в ритм авторских диалогов, что сродни ошибке в чтении стихов, куда против авторской воли чтец-декламатор добавлял бы без разбора лишние слоги или путал бы рифмы. Режет слух.

Пьесу Зорина можно, наверное, упрекнуть в неточности, в незнании конкретных деталей нынешней жизни. Но в интонации она точна, выверенная почти абсолютным слухом драматурга. Нетрудно отыскать и подходящие примеры - из филологических кругов, найти схожие истории, с молоденькой женой (теперь - вдовой) - ровесницей академических детей. Может быть, Толстые или литературовед Панов, - бог весть, где собирал и "по каким-от кого" черточкам складывал "московское гнездо" семейства Корфов Леонид Генрихович Зорин. История не строительства, а расстройства дома. Типичная - для драматического сочинения - история. Что же было тут не сыграть?! И разве негде сегодня научиться похожей походке, манере разговаривать ученые разговоры, неспециально играть что-то незамысловатое, пробегая по клавишам быстрыми пальцами... В спектакле, поставленном Вячеславом Долгачевым, "книжный дом" населен какими-то ряжеными, вынужденно читающими чужой, им не предназначенный текст. Все - мимо фраз, так плотно и с умыслом подогнанных одна к другой. Им слова эти вроде как жмут, точно дамская перчатка, силой натягиваемая на прачкину руку. В устах этих актеров... Ну, скорее Артем сыграл бы Вершинина, чем эти актеры - сегодняшних вымирающих и перерождающихся интеллигентов.

Похоже получается лишь у Андрея Межулиса, который, стоит отметить, впервые за много спектаклей так увлеченно играет погрязшего во многих штудиях и потерявшего все связи с реальностью аспиранта Арсюшу (все - цитаты, цитаты, мир складывается из прочитанных книг), что даже не успевает полюбоваться собою (чем с удовольствием и откровенно занимался в "Школе жен" и в детской сказочке "Шиворот-навыворот"). Ему единственному веришь, несмотря даже на то, что в чертах заучившегося и оторванного от жизни молодого человека, с тяжелой сумкой на ремне (набитой, конечно, книгами), одетого не по моде, вечно витающего в эмпиреях, слишком много стандартного, типического, слишком мало отличающего от других, ему подобных.

Герой-любовник Ратмир (Алексей Шмаринов), наследующий Костику из "Покровских ворот", в спектакле больше похож на торговца-палаточника, который и в самом далеком прошлом не мог иметь ничего общего с филологией, даже на уровне случайной связи.

Все женские типы глубоко неправдоподобны. Когда они пытаются сыграть интеллигентные манеры, выходит манерно, когда они принимаются спорить, получается склока, по недоразумению лишенная бранных слов. Даже небольшое пространство игровой площадки не в силах скрыть неловкость движений, случайность жестов, помешать суете, возникающей поминутно. Когда Мария (Ирина Брюзгина) волнуется, она тут же принимается ходить туда-сюда - между косяком двери и пианино, - значит, не находит себе места. Может еще дышать тяжело и покусывать нижнюю губу, - когда нравственные сомнения начинают одолевать не на шутку (впрочем, кажется, это между нею и искушающим ее богатым Мухиным к тому времени уже случилось; во всяком случае, в следующий раз она появляется в отчем доме в новом и, следует так понимать, дорогом костюме).