НГ, 22 мая 2005 года

Хлестаков приехал

Нина Чусова освоила еще одну сцену, выпустив «Ревизора» на сцене Театра имени Моссовета

Спектакль Нины Чусовой начинается очень смешно: как только поднимается занавес из мятой серо-голубой бумаги, в зале раздается дружный смех. Группа чиновников высадилась на льду безымянного водоема. Сумерки или самое раннее утро. У каждого в руках удочка, городничий (Александр Яцко) вальяжен, поскольку на нем – дорогая шуба и лисья шапка, другие ежатся в своих пальтишках и номенклатурных «пирожках» (художники-постановщики – Владимир Мартиросов и Анастасия Глебова). За спинами высадившихся в один ряд любителей зимней рыбалки прохаживается Держиморда (Александр Гришаев) в форме капитана милиции, с рацией и початой бутылкой водки, рядом с ним перетаптывается с ноги на ногу Авдотья (Ольга Мугрычова) с подносиком, на котором – стопки и бадья с красной икрой… «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие. К нам едет ревизор…» Очень смешно.

Правда, в том же направлении – номенклатурной правды – искал и находил «свежий юмор» Сергей Арцибашев: в его «Ревизоре», премьера которого вышла лет десять тому назад городничий собирал чиновников в бане. Но Арцибашев, в отличие от Нины Чусовой, немало сил потратил на развитие и оправдание заявленных поисков, у Чусовой же – тут и там прием заявлен и брошен, недоразвитый, придумано талантливо, но брошено не на половине пути, а в самом зародыше. Обычное в России дело: деньги есть – ума не надо.

Недостаток фантазии «забивается» размахом: многоэтажная композиция занимает всю сцену до самых колосников, куда в конце поднимается по веревочной лестнице Хлестаков (Гоша Куценко), улетающий из уездного города на вертолете.

Почему-то считается: одеть героев в современную одежду и все в один миг станет острее и злободневнее. Говоря про шубу «у некоторых» один из чиновников произносит названную Гоголем сумму, но выбрасывает гоголевское упоминание про рубли. В сцене вранья пьяный Хлестаков говорит, что арбуз у него дома – за 700 у.е. Но шуба в 500, надо понимать, условных единиц по-настоящему дорогой не становится, и современнее от этой редакции текст не звучит.

Все время думаешь: ну, если так, то и тут можно было усугубить и здесь – не бросить. Например, когда Городничий говорит, что инкогнито проклятый из головы у него не лезет, то в русле заявленной и так ценимой Чусовой гоголевской мистики (это ведь она два года тому назад так занятно поставила «Вия» в Филиале Театра имени Пушкина) Городничий должен не в зал смотреть, а выглядывать неведомого ему ревизора в лунке, так как инспектор из Петербурга может явиться откуда угодно. Бобчинский и Добчинский, которые приезжают на лыжах, должны были бы подчеркнуть извилистость пути предполагаемого чиновника. Поскольку Чусова переносит место действия в Сибирь, дорога Хлестакова из Петербурга в Саратовскую область становится чрезвычайно извилистой, и именно эта извилистость пути должна сбивать с толку чиновников, убеждать их в том, что Хлестаков и есть ревизор. Но эту догадку тоже надо сыграть, а не пропускать мимо безо всякого режиссерского участия и вмешательства.

Чусова «не забывает» раздеть Хлестакова и не раз обозначить за стеной туалет. Сцена дачи взяток частично проходит в ванной, там же Иван Александрович безо всяких прелюдий овладевает душой и телом Анны Андреевны (Маргарита Шубина) и за этим, не дающим пространства для иных толкований занятием застает свою матушку Марья Антоновна. Опьянение Хлестакова и сам прием проходят в городском кабаке, в окружении самых разнообразных светящихся вывесок – «Каzino», «Шаурма», «Секс-шоп» и т.д. Ресторанный оркестр выводит, а Аммос Федорович с Городничим на пару подхватывают: «Уголок России – отчий дом…»

Но другие, быть может, более тонкие возможности для веселья режиссер выпускает из виду, оставляя каждую шутку в недоразвитом состоянии, бросая ее одну на морозе и на ветру… Смотришь, например, как разговаривает Городничий с Хлестаковым в гостиничном номере, стены которого измазаны запекшейся кровью и бог весть с каких пор заляпанные еще какою-то грязью неведомого происхождения. Между ними – свешивается с потолка лампа. Как будто специально для репризы: она мешает Городничему смотреть на Хлестакова, Хлестакову же до поры до времени совсем не хочется, чтобы его видели. Следовательно, Городничий должен все время эту лампу отодвигать рукой, а лампа, раскачиваясь, будет возвращаться на свое место. Цирк? Но такой прием был бы оправдан предыдущими обстоятельствами. Ничего подобного в спектакле нет.

Или: Хлестаков перечисляет все им сочиненное, одно, другое, доходит до «Нормы». И – тараторит по Гоголю и мимо него дальше. Как можно было пропустить такую возможность? Конечно, дальше должно было назвать «Голубое сало» и либретто для оперы «Дети Розенталя». Скажете, что Гоголь этого не писал? Но Гоголь не писал и того, что барон Брамбеус сочинил «Статского советника» и «Азазель». А Хлестаков у Чусовой утверждает, что это все он сочинил. То есть, очевидное и естественное остается безо всякого режиссерского внимания, а то, что требовало насилия над текстом, – нате, как говорится, возьмите. Очень жаль – сил, денег, таланта Чусовой, который по-прежнему позволяет надеяться на большее.