Полет областной "Чайки"

В Москве, в общем не на самой окраине, в огромном здании Дворца культуры, похожем как раз на провинциальный – помпезный – театр живут то ли два, то ли даже три театра областного подчинения. В одном из них, Московском областном театре имени А.Н.Островского, вышла "Чайка" в постановке Альберта Бурова, известного театрального педагога, заведующего кафедрой актерского мастерства Щукинского училища.

Конечно, не событие. Трудно назвать театральным событием спектакль, до которого вряд ли когда доедет та театральная общественность, которая делает сегодня погоду. Не событие еще и потому, что в густонаселенном, спальном районе, вблизи станции метро "Кузьминки", в зале, где закрыт балкон и половина партера отделена специальной выгородкой, - пустых мест все равно больше. Пустые места зияют, и как играть актерам, когда перед ними – не три сотни зрителей, а дай Бог одна.

Но эта одна сотня – внимательные слушатели незнакомого им автора. Они ловят сюжет, а после спектакля делятся открытиями: "Мне в принципе понравилось." - "А я думала, что застрелится не этот, а та, которая с косой, его знакомая актриса", - обсуждают спектакль две девушки по пути в гардероб.

Тех, которые знают, в чем дело, в зале немного. И уж совсем единицы знают, что среди тех, кто выходит на эту сцену, есть актеры с именем, с биографией. 

Такие есть.

И слушают их – не зная ни их прошлого, ни их имен, - внимательнее, лучше. Спектакль так и идет волнами: зал то напрягается, ловит каждое слово, то как-то расслабляется, переключается на захваченные из буфета закуски и напитки… Аркадину в спектакле Бурова играет Елена Сатель, выпускница "Щуки", однокурсница Константина Райкина, Юрия Богатырева, Натальи Гундаревой… Бог весть, как складывается актерская судьба. Кого-то с первой полуудачной роли берет в оборот, возносит к вершинам славы, кого-то обрекает на поденщину, которая, как написал Шкловский, пестра, как труд посылаемого с биржи человека.

Сатель всю жизнь работала в провинциальных театрах. Ее манера – точь-в-точь такая, какая отличала игру самой Аркадиной. Аркадина, взятая в квадрат, - несколько больше, чем того требуется по роли. То есть, буквально в два раза больше, чем нужно – напора, манерности, отсутствия вкуса… Но, можно вообразить, что при более жесткой режиссуре из актрисы можно было бы вытравить лишнее, оставить то прекрасное, что в ней есть. И что она, конечно, играет. Неизрасходованная, не востребованная, насильно всучаемая ее страсть, игра, которой тесно на сцене и потому театр давно уж стал частью ее жизни. И т.д., и т.п. Дорн – Игорь Кан, тоже, как и Сатель, заслуженный артист России, - лет десять назад, кажется, играл в Театре имени Станиславского, в пьесе Мрожека "День рождения". Сразу видно, что актер – хороший, видно в первую очередь по тому, как умело он распределяет игру, "приспособления", музыкальные переходы – от форте к пиано, от пиано – к пианиссимо… И тут не скажешь высокомерно: как жаль, что оценить его игру смогут немногие. Видно, слышно, как замирает зал, следя за испуганной рукой Дорна, вдруг схватившегося за притолоку. Сам он - там, где только что "лопнула склянка с эфиром", в комнате по соседству, а рука беспокойно ищет опоры. И все понятно. И не надо слов. И только Аркадина верит в склянку, потому что очень не хочется ей узнать сейчас, что случилось на самом деле…

Бедный театр. Декорация – из нескольких ширм и белых (в финальной сцене – соответственно, черных) занавесей. Небогатые костюмы. Все это не нарочно противостоит нынешнему столичному шику, когда театры выбиваются из сил, грозясь все более масштабными, "самыми дорогими в истории русского театра проектами". Глядя на сцену, лишний раз соглашаешься с мыслью, что в театре все по-прежнему решает актер. И будь спектакль сыгран иначе, он был бы успешнее. Он был бы просто хорошим. В нем театральную ценность имели бы не одни лишь удачные минуты и, скажем так, "вскрикивания" (совсем в духе отзыва Треплева об игре Заречной).

Довольно странное ощущение оставляют слова Бурова. В интервью, которые он успел дать накануне премьеры, режиссер говорит, что ставит "доброго писателя Чехова, интеллигентнейшего врача доктора Чехова, который создавал чудные пьесы, любовался своими персонажами, замечательно чувствовал женские характеры". Я завидую Альберту Григорьевичу. Такого Чехова я не знаю. То есть, пьесы у него, конечно, гениальные. Но добрыми их не назовешь. Доброго Чехова, мне кажется, вовсе нет. К кому он добр в "Чайке", например? К Аркадиной? Смешно сказать. К Треплеву, к Тригорину? Или к Нине Заречной, которую жестоко лишает матери и родительской ласки, а потом и дома. И талантом большим не наделил. Ну, и т.д.

А Буров буквально следует своей идее целомудренного, в определенном смысле –дистиллированного – Чехова. От этого сцена отъезда Тригорина выглядит невероятно трогательной, лишенной той откровенной иронии, даже и цинизма, что без труда вычитывает внимательный читатель. Многообразие интерпретаций в данном случае все равно будет "крутиться" в русле произносимых слов, определенных жестов и телодвижений. А в спектакле Областного драмтеатра Тригорин стоит в одном конце сцены, Нина – в другом, и чего они, собственно, хотят, и чего он хочет… Можно даже подумать, что писатель и впрямь собирается помочь юной актрисе. То же можно сказать и о предшествующих уговорах Аркадиной: она стоит так далеко от Тригорина, и говорит так бесцветно, что неясно, чем же она "уговаривает" его в итоге. И почему говорит: теперь он – мой.

Можно, наверное, и так. Чехов, как и бумага, все стерпит. Тем более, что других, "жестких" прочтений, ныне куда больше. Хотя, если посмотреть иначе: какая разница, в какую именно сторону двинется интерпретатор?