ПЬЕСУ московского драматурга Петра
Гладилина "Любовь как милитаризм" в
Омском академическом театре драмы ставила
команда из Москвы: режиссер - Елена Невежина,
художник - Владимир Максимов (оба - "фоменки"
по происхождению и отчасти по месту работы),
художник по костюмам - Светлана Калинина,
художник по свету - Дамир Исмагилов. Музыку
взяли из мирового и советского
общекультурного достояния: Шопен, Сати (без
него интеллектуалу сегодня - никуда), Моцарт,
Легран и песни в исполнении Клавдии
Шульженко. Сати, признаюсь, я не особенно
идентифицирую, а вот Шульженко точно
пришлась ко двору. В доме, где живы еще
дедушки и бабушки, хотя бы изредка должна
петь Шульженко.
В спектакле Елены Невежиной - один дедушка
и две бабушки (в разных составах). Дедушку
Андрея Степановича играет Виктор Павленко,
бабушку Ангелину Максудовну - Надежда
Надеждина и Елизавета Романенко. Начало
спектакля - какою-то невероятной идиллией,
умиротворением (в сопровождении той самой
Шульженко), с дедушкой и бабушкой, такими
милыми, добрыми, и так и хочется через
запятую сказать: нездешними - отсылает нашу
"окультуренную" память к
соответствующей сцене из "Синей птицы",
где дедушку с бабушкой Тиль и Митиль
навещают в стране мертвых. Где только и
может быть такое благолепие и миролюбие.
На сцене - белый кабинет, перспективная
декорация, напоминающая похожую "белую
комнату" из "Балаганчика" работы
того же Владимира Максимова. Эта тоже
склеена из непрочной бумаги. Вокруг - черным-черно,
а в белой комнате - три деревянных стула,
стол, всегда готовый к семейному чаю, чашки,
окно, печка-буржуйка с высоченной трубой,
которая соединяет комнату с "внешним
миром". Это труба потом, когда наступит
такая необходимость, сыграет роль
перископа подводной лодки.
Насладиться идиллическим прошлым героини
не удается. Да она, героиня, 17-летняя девушка
Татьяна (Юлия Пелевина), и не позволяет нам
подумать, что детство ее было счастливым, и
первую главу своих рано начатых мемуаров
называет "Трудное детство". Играет
радио (или пластинка), дедушка с бабушкой
пьют чай, но, как говорится, нет мира под
оливами, и запуганная девочка прижимает
куклу к груди. Мирный чай не мешает
родителям, покамест за сценой, выяснять
отношения с использованием предметов быта
и домашней обстановки.
Не дав разобраться в своем далеком
прошлом, героиня решительно перебирается в
свое настоящее: глава вторая - первая любовь.
Непринужденной походочкой на сцену
выходит любовь - друг Аркадий (Андрей Маслов).
Помимо тюбетейки, "на нем" - гитара,
мегафон и радиостанция, крест-накрест
перепоясавшие его старое кожаное пальто.
Смешно.
В пьесе, конечно, такого числа смешных
подробностей нет. Но стиль спектакля, в
котором так много веселых мелочей
придумано режиссером, сценографом и есть
даже юмор от художника по свету, все-таки
довольно точно передает стиль самой пьесы,
сориентированной на дневник 17-летней
девушки. Стиль несколько фантазийный,
пафосный, не замечающий мелких нарушений
границ вкуса.
Гладилин, несмотря на то что считает себя
непризнанным гением, пьесу написал хорошую
и даже смешную. Невежина поставила
спектакль, в котором элемент провокации для
зрителя, может быть, очевиднее, чем стилевое
единство. Вернее, провокация и может быть
принята за стиль.
Невежина заставляет взрослых людей, даже
и зрелых, выяснять отношения высоко над
землей. То есть забираться в какие-то
железные бочки, имитирующие летательные
аппараты, и с зонтиками наперевес идти на
смертный бой. Актеры старшего поколения
получают очевидное удовольствие от этого
иронического стиля и вернее самых юных, для
которых стеб стал повседневным стилем,
передают иронию через напыщенную и
всеобъемлющую серьезность. Немаловажно,
что возрастные роли достались тем самым
хорошим актерам, которые, наверное, есть во
всяком уважающем себя хорошем
провинциальном театре, заслуженные и
народные, настоящие любимцы публики.
Дедушка с бабушкой вполне совпадают с
нашими, "внучатыми", о них
представлениями. Они совсем не боятся
казаться чуть-чуть идиотами. (Тут кстати
будет воспоминание одного нашего
известного кинорежиссера, который однажды
рассказал о том, как в молодости выслушивал
правильные слова старых заслуженных мэтров
- со вниманием, но с некоторым снисхождением,
и вдруг сейчас, достигнув возраста своих
учителей, поймал себя на мысли, что вот так,
едва превозмогая желание отмахнуться,
выслушивают его откровения теперешние
молодые: мол, говори-говори, мы все давно
знаем...) Где-то в прошлом, среди давних
поклонников витает мыслью бабушка, дедушка
чуть менторствует, потрясая в воздухе
чайной ложечкой...
Этот спектакль - по части идей - легко
описать как череду "разборок" со своим
прошлым (драматурга, а следом - режиссера,
художника, и т.д., и т.д.), не жестоких, не "на
поражение", больше похожих на милое
перетряхивание старых записочек, писем,
дневников, школьных анкет в "Общей
тетради" с непременными добрыми
пожеланиями: "Да пошлет тебе Аллах парня
в джинсовых штанах" и "Люби науку химию,
она порой важна, когда целуешь мальчика,
реакция нужна". Фрейдист же наверняка
заметит, что тут не обошлось без
припоминания таких "мифических историй",
которые наверняка имели место в жизни
режиссера во время ее учебы в литературно-театральном
классе в 232-й московской школе. Можно было бы,
наверное, копнуть и глубже, но боязнь ошибки
и совершенного отрешения от спектакля
предостерегает нас от анализа путем
глубокой вспашки. Тем паче что пьеса
Гладилина - не из тех, что могут перепахать
меня всего.
Из "сломов", которые пролегают между
собственно бытовыми разговорными сценами -
за чаем, на южном пляже, на поминках, - и
боевыми сражениями, которые здесь - суть
производные любовных чувств, Невежина "вытягивает"
любимый сюжет "театра в театре", иначе
говоря - другого театра. Немаловажно, что в
ее режиссерском дебюте - спектакле "Жак и
его господин" в московском театре "Сатирикон"
- герои то и дело отвлекались от своих
любовных приключений, чтобы предаться
рефлексии по поводу своей судьбы в
искусстве, которая находится в прямой
зависимости от неведомого им масштаба
дарования сочинившего их писателя. Здесь
человеческие отношения, взвинченные до
предела, за пределом перерастают в схватки
на небе, на земле и на море - в реальных
военных действиях заинтересованных сторон.
Самую простую бытовую проблему можно,
оказывается, решить в ближнем бою. Вдруг
разъезжаются стены белой ангельской
комнаты, с разных сторон выдвигаются "самолеты"
из бочек, присобаченных к специальной
конструкции на колесиках, которые заодно с
самолетами и "военными летчиками",
пока те предаются красотам воздушного боя,
вынуждены катать туда-сюда слуги
просцениума, одетые в черное и теряющиеся
на черном фоне, как кукловоды-профессионалы.
Резкая смена "линз" позволяет на все
посмотреть по-другому, и сразу начинают
действовать другие правила, и занимается
другая игра, она наслаивается на предыдущую,
и даже если теперь вернуться к тому месту, с
которого было прервано спокойное течение
действия, таким же спокойным рассказ уже не
будет.
Несколько первых ее спектаклей дают повод
говорить о любви режиссера к абсолютному
театру, к тому, для которого нет прямого
перехода в реальность, а только
опосредованно - через другую-третью
театральную среду. Возможно, что это
пройдет. Возможно - останется. Пока она не
скрывает своего увлечения, говорит в
интервью: "Я действительно очень люблю
форму и какие-нибудь такие стилистические
штучки". "Любовь как милитаризм"
можно смотреть "с выключенным звуком",
то есть не слыша слов. И, кажется, все будет
понятно. Несмотря на многочисленные
репризы, на пиротехнические эффекты и
боевые кличи, которыми сопровождаются
роковые схватки, спектакль доведен
режиссером до почти пантомимических высот.
Когда все главное выражено в жесте. Так что
в словах Невежиной: "Я ненавижу
разговорный театр. Я люблю воспринимать
глазами, когда я вижу, что он вот так пошел...
Я хочу глазами", может быть, скрыто что-то
более серьезное, помимо просто
максимализма.
Омск - Москва
