Какая свадьба без баяна!

НЕТ, КАЖЕТСЯ, в Москве театра, где бы не побывала пьеса Надежды Птушкиной "Овечка". Ее читали, ею восхищались, однако не ставили, возвращая автору с благодарностью или обещая "еще подумать". Я тоже читал ее, когда работал завлитом в московском театре "Школа современной пьесы". Благодаря автора и возвращая ей пьесу, многомудрый Иосиф Райхельгауз говорил: "Пьеса мне очень понравилась, и всем, кто ее читал у нас в театре, понравилась... Но вот тут у вас есть ремарка "берет руками свои ягодицы, раздвигает их" и дальше - про член героя - я не знаю, как это поставить..." Птушкина, кажется, обиделась. Но некоторое время спустя я даже обрадовался, узнав, что пьесу одновременно собираются ставить Борис Мильграм и Роман Козак. Козак, видно, так и не собрался. А премьера Мильграма прошла в конце прошлой недели на большой сцене Театра имени Моссовета (Антреприза "Арт-клуб-XXI").

Итак, "Овечка". Написана Надеждой Птушкиной, которая взяла для своей пьесы историю любви Иакова, Рахили и Лии (см. подробнее и каноничнее в кн. Бытие, Гл. 27-30), расцветив скупой ветхозаветный рассказ, в котором за существительным следует глагол, за которым - следующее существительное или имя собственное и снова глагол ("И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой и заплакал. И сказал Иаков Рахили, что он родственник отцу ее, и что он сын Ревекки. А она побежала, и сказала отцу своему..."), медоточивой поэзией любви в духе (и, кажется, букве) Песни Песней. Вышла большая пьеса, в которой наибольшей подробности удостоилась та сфера, которая в Песне Песней разворачивается во внутренних комнатах. Секс в отношениях Иакова и Рахили, Иакова и Лии для Птушкиной с самого начала важнее всего остального (скажем так, чтобы не утруждать себя перечислением), а потому драматург всякую точку в библейском тексте меняет на запятую, чтобы только дать волю своим эротическим фантазиям.

Не скажу, что меня шокировал рассказ Инны Чуриковой - Лии о счастливо проведенной ночи с Иаковом, которого она ласкала и ступнями ног своих, и коленями, и грудями (опускаю многие подробности, поскольку в любом пересказе своими словами, как временами и при обыкновенном озвучивании - чтении со сцены, пьеса мгновенно приобретает черты обряженной в библейские одежды порнухи, каковою, как считаю я до сих пор, она не является). И не авторские детали, вроде предложения Иакову обратить свое внимание и излить помутняющую рассудок страсть на черную овечку. Мне с самого начала не понравился Гедиминас Таранда в роли Иакова. Не по нему эта роль. Его пластическая свобода очень недолго способна удерживать внимание, тем более что по роли ему приходится еще и говорить, а голос танцовщика не так богат интонациями, как тело.

О Чуриковой можно сказать, что она узнаваема. Можно, не боясь сентиментальных чувств, отмечать про себя любимые по ее прежним ролям интонации, жесты, конечно, больше уместные в воплощении героинь Петрушевской, нежели ветхозаветной Лии. Но в том и дело, что пьеса Птушкиной "Овечка" обособленно стоит в ее творчестве - среди нескольких десятков пьес о наших современниках и современница; правда, там отношения героев не заходят слишком далеко и не обсуждаются с такой откровенностью (по этой причине к Птушкиной нельзя отнести упреки в сходстве ее с горе-литератором, который у Аверченко то переносил свои порносюжеты в общество мух, то вынужденно одевал в боярские кафтаны). Не штампы, но такие естественные для всех ее прежних героинь (вплоть до Аркадиной из захаровской "Чайки") бытовые жесты, вероятно, необходимые ей, чтобы было на что опереться.

Но и полусогнутый мизинец в поднятой к лицу, но лица не касающейся руке, и такие родные обертоны голоса не позволяют вникнуть в смысл произносимых слов, заставляя ловить кайф от самого узнавания. Вслушиваться, вдумываться не нужно, ибо текст, произносимый актрисой, способен вызвать одну-единственную реакцию - отвращение. Есть слова, которые всегда лучше прочесть про себя: начинаешь произносить вслух - они тут же блекнут и пошлеют.

Можно, конечно, задать себе вопрос: а что так влечет Чурикову в поток натуралистических деталей? Не в первый раз она берется играть в пьесах, где некоторые естественные подробности в сценическом пересказе отяжелевают, вызывая оторопь отвращения и больше - искренней жалости к большой и, может быть, великой актрисе, которой то ли из раза в раз изменяет вкус, то ли что-то еще, мне неизвестное, принуждает браться за явно не по ее таланту скроенные роли.

Бытописующей Чуриковой и пластичному в жесте и неповоротливому в нюансировке слов Таранде противостоит дебютирующая на театральной сцене второкурсница ГИТИСа Ирина Максимкина. Невероятно уже то, что она совершенно естественна в роли Рахили, абсолютно свободна, хотя именно ей приходится произносить самые неудобопроизносимые реплики. Ее раскованность кажется поразительной. Дебютантка, она совершенно не стесняется партнерства Чуриковой и держится с ней наравне, не посягая, конечно, на занимаемое тою по праву положение приглашенной звезды, но и не прячась в тени "на подхвате". Тут многое значит обаяние юности, но не только это заставляет, слушая звонкий и красивый голос молодой актрисы, сразу же приняться сочинять ей репертуар, воображая, как бы она сыграла Соню в "Дяде Ване", или Аню в "Вишневом саде", или Нору, - Максимкина кажется идеальной ибсеновской актрисой; а как бы она могла сыграть диккенсовских героинь?!

То есть, несмотря ни на что, дебют Ирины Максимкиной должно счесть ярким и даже признать, что Москва давно не знала подобных победительных дебютов.

Но вопрос "как это сыграть?" (волновавший, думается, всех режиссеров, в итоге так и возвращавших пьесу обратно) не находит ответа в спектакле, главный недостаток которого, конечно, скука. Скука охватывает зрителя довольно скоро, что снова заставляет вспомнить о порнофильмах (которые редко кто смотрит от начала до конца).