13 мая 2004 года

Гимн идиотизму, или Поминки по сатире

Кто-то уже успел упрекнуть новый спектакль Театра сатиры в дурновкусии: мол, нехорошо, когда с академической сцены говорят про «г...» или поют про триппер. Наверное, нехорошо, хотя, взявшись инсценировать «Швейка» или - что ближе авторам спектакля - фантазировать «на темы Я. Гашека», очень трудно удержаться на грани. Швейк прославил себя бравым солдатом, а армейские шутки, как известно, грубы. Другое дело: удается держаться рамок приличия в тех именно местах, которые, казалось бы, провоцируют - в сцене, например, описывающей клистирные страдания нашего героя. И, наоборот, вкус изменяет авторскому коллективу там, где они берутся что-либо добавлять от себя, в театральных «развязках» и «связках». 

Авторский коллектив действительно великоват для двухчасового - без антракта - представления (особенно в пору, когда сама жизнь - о чем говорится в начале представления - зовет к экономии). Некоторое знание об истории возникновения спектакля и его движении от замысла к премьере позволяет предполагать, что имели место некоторые разногласия, которые и привели к распуханию авторско-режиссерской группы: идея вывести Швейка на сцену принадлежала, как нам известно, Александру Колгану, он же надеялся выступить и в заглавной роли. В программке Колган обозначен «всего лишь» соавтором Александра Жигалкина в деле сочинения театральной «фантазии на темы Ярослава Гашека». Жигалкин, в свою очередь, стал еще и сорежиссером спектакля, наряду с Эдуардом Радзюкевичем, который, уже в свой черед, исполняет в спектакле роль бравого солдата Йозефа Швейка. Наконец, «выше облаков», над режиссерской группой, стоит в программке имя постановщика Александра Ширвиндта, который, говорят, подключился к работе на самом выпуске: ему давно уже мечтается о спектакле-обозрении, не раз он заявлял о своем желании вернуться к этому искрометному жанру, поставить, к примеру, нечто замечательное по рассказам Аверченко, и теперь, отчасти, эта его мечта воплотилась в спектакле по роману Гашека.

Ширвиндт когда-то учил Радзюкевича и Жигалкина в Щукинском училище, руководителем курса был Юрий Авшаров, из курса, как из искры, «выгорел» потом маленький эстрадный театр «Ученая обезьяна». Государственной поддержки он, к сожалению, не получил и потому все свои эстрадные таланты, всю свою пластическую мощь актеры растрачивают теперь на небольшие скетчи в домактеровских и иных, скорее домашних концертах, а еще - в телевизионной программе «Сам себе режиссер», где Жигалкину и Радзюкевичу принадлежит, кажется, вся закадровая работа (и слова, которые сопровождают домашнее видео, соответственно, не народные, а их собственные).

Новый спектакль академического Театра сатиры, который называется «Швейк, или Гимн идиотизму» отдаленно напоминают и жанр театрального обозрения и программу «Сам себе режиссер»: фрагменты почти не связаны друг с другом, публицистического запала (чем сильны были обозрения и без которых им, как говорится, грош цена) - почти нет, веселье же носит почти исключительно юмористический характер (на манер беззлобного домашнего видео). Еще, конечно, напоминает «Швейк...» сатировского же «Андрюшу», с чего, собственно говоря, и началась жизнь послеплучековской Сатиры, когда за два или два с половиной месяца Александр Ширвиндт соорудил ностальгическое кабаре, спектакль-обозрение, посвященное 60-летию Андрея Миронова. «Швейк...» в определенном смысле повторяет этот монографический жанр - с той только разницей, что «Андрюша» рассказывал о судьбе реального человека, которого с нежностью и любовью вспоминали коллеги-актеры (трогательнее всего были фрагменты-воспоминания «стариков» - Спартака Мишулина, Ольги Аросевой и Веры Васильевой), а «Швейк...» посвящен когда-то не менее любимому, прославившемуся даже на весь мир, но все-таки выдуманному герою. Он может вызывать самые разные чувства, но пронзительности, человечности, какую может вызвать только недавно ушедший и близкий человек, тут быть не может. К ней, справедливости ради, и не стали стремиться

Другое дело - Швейк как герой: героем он и всеобщим любимцем стал потому, что изо всех своих сил не хотел становиться героем. Роман Гашека и его заглавного героя полюбили за его нежелание воевать и иммунитет ко всякого рода милитаристским и прочим инфекциям (точно также, как героев Ремарка полюбили потом за верность солдатской и офицерской чести, мужество и военную выправку). Вот бы где развернуться сегодняшним фантазерам! Вот бы о чем поговорить с публикой, и найти отклик в ней, уставшей от десятилетней войны, плавно перетекшей в контртеррористическую операцию. Нет от этом в спектакле ни слова, ни единого более или менее прозрачного намека.

Зачем же тогда было браться за «Швейка»? 

Театр может быть вкусным, а может безвкусным, может обращаться к лучшим чувствам, а может - и к низменным, но он должен хоть сколько-нибудь трогать, иметь отношение к нашей жизни. «Швейк...» в своем нынешнем виде никакого отношения к нашей жизни не имеет.

Впрочем, кое-какие «злободневные» намерения замечены были. О связи происходящего с жизнью за порогом театра говорит в самом начале спектакля Аукционист - Александр Жигалкин: он сообщает о том, что театр переживает не лучшие времена, актерам жить не на что (и в доказательство истинности своих слов распахивает парадный смокинг, под которым «прятался» голый актерский живот), поэтому публике будет предложен аукцион. Аукцион - так аукцион. Я как зритель, готов принять любые, самые радикальные условия игры и, соответственно, судить театр по законам, им самим над собою признанным.

В дальнейшем каждый новый эпизод предваряется выходом аукциониста, который объявляет очередной лот - таз, в котором Швейк парит ноги, инвалидное кресло, клистир и т.д. После чего следует сцена, так или иначе связанная с этим предметом. Но аукцион предполагает, как мне казалось, торги и, простите, интерактив, здесь же ограничиваются объявлениями лотов. Зачем же было огород городить, если продавать театру нечего?! Может, стоило придумать какую-нибудь иную игру, которая, в отличие от аукциона, была бы не такою громоздкой и бессмысленной?

Далее. Сегодня все чаще говорят о том, что пришла де пора реформировать театры, что, мол, нету у государства ни кармана такого, ни сил, чтобы кормить такую свору репертуарных театров. «Швейк...» - красноречивый пример в пользу актуальности подобных слов и, скажем мягко, сомнений: при труппе то ли в семьдесят, то ли в 90 человек, две главные роли отданы приглашенным артистам, а единственная удачная роль, о которой можно говорить всерьез, сыграна Федором Добронравовым, только-только перешедшим в труппу Сатиры из «сопредельного» «Сатирикона». Впрочем, обыкновенному зрителю, которым посвящены все театральные усилия, наверное, нет дела до того, в какой степени заняты в премьере штатные артисты, и заняты ли они вообще. Они пришли на спектакль. Поэтому - ещё несколько слов о спектакле.

Обозрение - жанр, который, конечно, недалеко отступает или же приподнимается над театральным капустником. Но обозрение может напоминать высококлассный и высококвалифицированный капустник (вроде тех, которые устраивали в дореволюционной «Бродячей собаке», о чем можно прочесть в дошедших до нас воспоминаниях, или тех, которые бывали в «дореволюционном» Доме актера и которые помнят еще живые свидетели тех домашних триумфов), а может - неважный, выродившийся в нынешний телеКаВээН. К сожалению, сатировская премьера больше и чаще напоминает второе. И в редких случаях - когда, например, на сцену выходит Судья пан Ванеш или Кэти Вэндлер (обе роли исполняет Федор Добронравов), или Юрий Авшаров (ему достались две другие роли - Пани Мюллеровой и Фельдкурата Каца), - первое. У Добронравова каждый эпизод - многодетальный спектакль, к слову, напоминающий о лучших днях самой «Ученой обезьяны». Смешно, и смех расположен, как говорится, на разных уровнях. И смеются поэтому все. А когда в ответ на загадку, загадываемую Швейком, про дом с окошками и бабушку швейцара, следует реприза, воспроизводящая страдания знатоков из телевизионной же передачи «Что? Где? Когда?», - можно лишь улыбнуться, поскольку это - наши старые телевизионные радости, высмеянные «до дна».

Эдуард Радзюкевич вроде бы идеально подходит на роль бравого солдата Швейка. Он даже как будто напоминает знаменитые рисунки-карикатуры, сопровождающие многочисленные переиздания романа. Но есть, впрочем, одна «нота», которую не может взять Швейк-Радзюкевич: на сцене он и простодушен, и хитер, но в его сопротивлении судьбе, в борьбе за мирную жизнь начисто отсутствует такое «неуместное», лишнее, даже вредное в условиях военного времени добросердечие, без которого его литературный прототип не заслужил бы такой беспримерной всенародной любви. 

Можно было бы, наверное, сказать еще о неумеренной, не знающей устали энергии композитора и дирижера (в спектакле участвует живой оркестр!) Андрея Семенова, за которого просто боязно бывало в некоторые минуты, казалось, еще немного и он просто выскользнет из оркестровой ямы то ли на сцену, то ли в партер; было видно, что скромное полуподвальное дирижерское существование противоречит его публичной натуре, но, кажется, и описанных недостатков хватит. Остальное - при встрече.