Независимая газета, 4 ноября 2002 года

Закулисная история

"Таланты и поклонники" на сцене Театра сатиры

На последние числа октября - начало ноября традиционно выпадает очередная серия премьер. Так случается каждый год. Может быть, потому, что осенью публика ходит в театр особенно хорошо. В этом году премьеры играют при неполных залах: возбуждение первых дней - во время самих трагических событий на улице Мельникова, в бывшем Дворце культуры 1 ГПЗ, - прошло. Тогда люди, наоборот, стремились быть вместе и вопреки ожиданиям шли в театры. Теперь билеты даже на самые аншлаговые спектакли можно купить за несколько минут до начала, в школах лежат распоряжения, запрещающие коллективные походы в театр, но попытки сдать билеты обратно обыкновенно заканчиваются фиаско: в кассах руководствуются правилом, по которому купленные билеты обратно не принимаются… На премьере "Талантов и поклонников" в Театре сатиры зал был заполнен процентов на шестьдесят, а то и наполовину. В другом театре здешней публики, конечно, хватило бы на аншлаг, но тут зеленоватые - в цвет кресел - прогалины резали глаз и мешали премьерному настроению. И актерам, конечно, мешали.

Среди других пьес, в которых Островский пишет об актерах и театре, комедия "Таланты и поклонники", наверное, самая невеселая. Она - об изнанке театральной жизни. О нравах закулисья. О том, грубо говоря, кто именно танцует дэвушку и почему (сама эта присказка и ее грузинский акцент пришли на память не случайно: постановщик Борис Морозов временами позволяет себе открытое озорство, даже театральное хулиганство, и князь Ираклий Стратоныч Дулебов говорит в спектакле с грузинским акцентом, - вероятно, "танцевали" от имени Ираклий). Единственный по-настоящему положительный герой, обанкротившийся антрепренер, а ныне - старик, помощник режиссера и бутафор Мартын Нароков, пекущийся о театре и его высоком предназначении, но мало кем принимаемый во внимание, - этот самый Нароков вполне может быть прочитан как лицо от автора, его alter ego. В этой пьесе Островский как будто сам говорит временами от его имени, в его обличье.

Художник Сергей Бархин, идя за Островским, выстраивает "зады" театра, закулисье, где весь блеск и вся мишура не блестят, поскольку повернуты изнанкой, где становится очевидной бутафорская сущность театральных дворцов и дубрав, повернутых к публике лицевой стороной. И надо всем этим картонно-фанерным миром парит павлин с распушенным хвостом - привет от нездешней, шикарной, богатой жизни, которую можно себе позволить. А можно не позволить - в зависимости от того, по каким правилам жить, учиться и работать.

Пока неровный, неустоявшийся, несыгранный, спектакль уже на первых представлениях замечателен несколькими актерскими работами. Прежде всего "стариков" Сатиры - Михаила Державина (Нароков) и Веры Васильевой (Домна Пантелеевна). Державин как будто оттолкнулся от давно уже привычного, ставшего его маской образа простака, наивного "неумехи", и, взяв хорошее ускорение, поднимается до высот пронзительного и трогательного трагикомизма. С "хлопушкой", которую он не выпускает из рук и которая в его руках то "усиливает" аплодисменты, то имитирует стук копыт, он сам в эти минуты не ремесленник, имитатор и бутафор, а - благодарный и восторженный зритель или ловкий наездник. А когда он принимается крутить машину, которая в театре за сценой изображает ветер, бурю и дождь, Нароков-Державин - сам Лир, вдохновенно противостоящий стихии… А противостоять тут есть чему. В жизни, как говорится, всегда есть место если не подвигу, так поводу для терпения, пространству для соучастия и сочувствия. Нароков, каким его играет Державин, как будто сложен, составлен из одного сочувствия, готовый послужить жилеткой для всякого еще не выплаканного горя.

Вера Васильева, к которой уже прикрепилось мнение - "как всегда, хорошо", действительно хороша по своему обыкновению, то есть участлива, в меру конформна, ее Домна Пантелеевна, конечно, желает дочери-актрисе только счастья, и ради этого счастья она сама готова, кажется, на многое. Наверное, она играет более на мастерстве, но этого-то мастерства как раз и недостает молодым ее коллегам по сцене.

Да, говоря о недостатках спектакля, придется сотню раз оговориться и долго подыскивать нужные слова, так как материя уж больно деликатная.

Театр - искусство, как известно, жестокое, хотя и позволяет, например, играть роли, которых в кино уж никогда не дадут. В том числе и в силу возраста. И публика прощает, когда актер очевидно старше своего героя, - условность театрального искусства тому порукой. Но речь даже не о возрасте, который порой не совпадает.

Марина Ильина, которой в "Талантах и поклонниках" досталась главная роль Сашеньки Негиной, - замечательная, талантливая актриса. И, как говорится, просто красавица. О ней заговорили сразу после того, как она сыграла Катарину в спектакле Плучека "Укрощение строптивой": какой же строптивой была ее Катарина! Такой, что даже в финале в ее укрощение, в ее кротость верилось с трудом… Негина, как известно, живет сомнениями. Негина, как известно нам по Островскому, - актриса провинциальной сцены. Но она - актриса. Почему же в спектакле она ходит, сутуля плечи и не зная, куда деть руки? Угловатость и странная неловкость Негиной особенно заметны на фоне другой актрисы, Смельской (Алена Яковлева), у которой все схвачено, все подобрано и все на своем месте. Почему нет веры в сомнения Негиной, думающей, кого ей выбрать - студента-разночинца Мелузова (Борис Тенин) или богатого помещика Великатова (Юрий Васильев)? В ее ситуации выбор очевиден. И это, конечно, не студент, которого Тенин (еще одна настоящая актерская удача) играет, если можно так сказать, "в перспективе": ясно, что, не справившись с провинциальной актрисой, он двинется в столицу, вольется там в ряды какой-нибудь революционной организации, станет если не бомбистом, так уж непременно - со временем - большевиком…

В лучшие минуты "Таланты и поклонники" напоминают "Лешего", один из лучших спектаклей и Морозова, и Малого театра, в сотрудничестве с которым у Морозова было так много удач. Где было видно (и слышно), как важно для Бориса Морозова добиться не простого исполнения, вообще - не исполнительности, но понимания, соединения помыслов, и отклика, созвучия. Все то, чего, наверное, и нельзя добиться за короткое время "творческой командировки".