Окружающий пейзаж

К Райхельгаузу в Москве отношение сложное. О театре его долго писали, что он антрепризный, и потому говорили и о театре его и о нем самом снисходительно, как, вероятно, оглядывали когда-то столичные газетчики представления харьковского театра с участием провинциальной примы Аркадиной. Аркадину в Харькове, с ее слов, принимали хорошо... Васильеву в роли Аркадиной тоже принимают хорошо. А играет она очень хорошо, на каких-то невероятных уже, казалось, полутонах, – после всех ее антрепризных увлечений, "свободного существования", которое в жизни означает эксплуатацию самых грубых и прямолинейных актерских качеств, требующих от артиста одних "первоначальных" умений, форсированной игры-показа. У Райхельгауза она играет в ансамбле, хотя уровень игры в нем не равный, и не все роли одинаково удались, а некоторые, как мне кажется, не удались вовсе. Было понятно, что "вытягивал" режиссер из Владимира Качана, чего так хотелось ему видеть в Тригорине, но мне, наверное, не повезло. На тех двух спектаклях, что я видел, актер был не на высоте, в первый раз играя чуть хуже, во второй – чуть лучше.

Райхельгауз поставил "Чайку" как пьесу, где исповеди наслаиваются одна на другую и перебивают друг друга. Где исповедей стесняются и потому признания, самые интимные, самые искренние в спектакле театрализуются, "приподнимаются", произносятся с домашней эстрады, чуть громче, чем говорят в обычной жизни. Вот и рассказ о спектакле того гляди разрядится в какой-то исповедальный монолог. Что ж, такой поворот будет оправдан самим предметом.

Нарочитого оригинальничанья в спектакле нет. Он, в общем, очень прост и человечен. Или: человечен, потому и прост. Находки спектакля - не хулиганские.

Нет выпендрежа, даже вот то, что Маша как бы и не в черном. Не так это важно. И кто, собственно, сказал, что она должна быть в черном с головы до ног? У Чехова на этот счет нет ничего, кроме всем известного вопроса Медведенко. Может быть, как раз белые чулки и заставляли обратить внимание на что-то черное в ее гардеробе?

По нынешней нашей театральной бедности, даже и в столице, появление нового имени - событие из чрезвычайных. Райхельгауз же, помимо неожиданного, свежего, лишенного какой бы то ни было жесткости (что отличало немало последних чеховских спектаклей), а наоборот, сострадательного, нежного и, не побоюсь этого сентиментального слова, пронзительного взгляда на Треплева, на Машу, на ее мать, Полину Андреевну, на Медведенко, открыл сразу  нескольких актеров. Говорю об Ольге Гусилетовой, которая играет Машу, и Елене Ксенофонтовой - Нине Заречной. Хотя и Евгений Дворжецкий в роли Медведенко, и Людмила Полякова - Полина Андреевна здесь хороши особенно, не так, как хороши они были в прежних своих работах на этой ли или на какой другой сцене.

В этой "Чайке" Треплев страшно стреляется. С долгими приготовлениями, гаерством, жеманством под дулом закрепленного меж двух досок старой, полуразрушившейся летней сцены, ружья. Протягивает веревочку... Стреляет. Падает. На другом конце, где в это время в натопленной комнате играют в лото, Дорн говорит про походную аптечку. И выходит посмотреть. С ощущением безнадежности наклоняется над молодым человеком, щупает пульс. Прикрывает, видно, оставшиеся открытыми глаза. Затем сдергивает половинку занавеса и накрывает его. Уходя со сцены, задергивает оставшуюся половинку.

Тут Райхельгауз "ожесточает" Чехова. Действительно, не к чему хитрить: да, склянка, но... Отведя Тригорина в сторону, Дорн оборачивается и сообщает Аркадиной о том, что Константин Гаврилович застрелился.

И - снова "против" Чехова - Райхельгауз не задергивает занавес, хотя пьеса окончена, у Чехова слов больше нет. Слов и не нужно, но "театральную линию" еще нужно довести до конца. И, следуя логике спектакля, режиссер позволяет публике еще попереживать и пустить слезу, чего жесткий Чехов никогда бы не позволил. Аркадина – неимоверно сосредоточенная, на эмоциональном пределе, не видя ничего, что бы могло ее отвлечь в этот момент от единственной цели - медленно идет к сцене, где за занавесом лежит застрелившийся Константин. Тяжело, с каждой ступенькой все труднее, преодолевая трехступеньчатую лесенку, ведущую на помост. Но, когда поднимается, и отдергивает занавес, Райхельгауз ставит резкую точку. Она оборачивается и кланяется.