Профилактическое средство против общественных потрясений 

«Бесы» в «Современнике»

Как разделить безграничное уважение к классику мирового кино, фильмы которого продолжают вызывать восхищение и потрясение, и впечатление от премьеры «Бесов» в «Современнике»? Разделить невозможно. Наверное, и не надо. Знание о том, что и то, и другое сделано Анджеем Вайдой не позволяет отнестись снисходительно к очевидной, на первый взгляд, простоте его режиссерской работы, в результате которой «бытовые» характеры вышли ярче, нежели фигуры «политические», бытовые соблазны и «бесы» - значительнее бесовских идей.

Короче говоря, знание о Вайде добавляет спектаклю содержание и объем. Ритм у него – свой собственный, незаёмный, сцены смонтированы в коллаж-карусель, позволяющую мгновенно переносится из комнаты Шатова (Сергей Гирин)  – в лес, где его убивают (с Вайдой в «Современнике» работал художник-единомышленник и его супруга Кристина Захватович).

У режиссера, очевидно, не было желания поразить публику какою-то неожиданной формой. Он и сам не раз успел сказать об этом, - очень важно было услышать наконец неповторимый русский язык Достоевского. Слово Достоевского, его диалоги и монологи Вайда, если можно так сказать, приравнивает к действию. Интрига, развитие сюжета чуть-чуть уходят в тень, а слово – в буквальном смысле выдвигается на первый план: главные слова и Верховенский-отец (Игорь Кваша) и Николай Ставрогин (Владислав Ветров) произносят с авансцены. 

Публика Достоевского, наверное, читала, но многие подробности успели выветриться из памяти. В спектакле, основанном на знаменитой инсценировке Альбера Камю (в сценической редакции Вайды), постановщик напоминает и то, что стало хрестоматийным, слова и целые реплики, превратившиеся в крылатые выражения, и какие-то важные «мелочи» жизни и мелочи быта, без которых Достоевский – не Достоевский. Показалось, что Вайде, как будто уставшему от кино, в удовольствие было «воспользоваться» простодушием и открытостью театра и потому решения его нарочито просты и открыты: необходимые детали оформления – стулья, кресла, самовар на столе, образ с горящей лампадой - на глазах у публики выносят и уносят обратно слуги сцены, фигуры в черном, дзанни восточного театра. Ширмы, делящие пространство на комнаты и углы, воспринимаются как «лапидарный» восточный контрапункт к неэкономному русскому многословию.

«Бесы» продолжают линию масштабных, эпических и исторических спектаклей «Современника», которая в сегодняшней афише представлена «Крутым маршрутом» и «Тремя товарищами». А с «Крутым маршрутом» Гинзбург только что вышедшие «Бесы» могут составить дилогию на темы русских заблуждений и иллюзий. Иллюзий глобальных и самых простых, человеческих, из которых, собственно, и прорастают потом те, которые способны потрясти мир.

Больше тридцати человек на сцене (весь спектакль, как фильм, срепетирован в одном составе, ни у кого нет дублеров) и, как всегда в «Современнике», нет презрения к маленьким ролям, - лучшие актеры театра выходят на несколько минут, играют одну-две сцены: Марина Хазова – в роли Виргинской, Валерий Шальных – играет каторжанина Федьку. Самоубийцу Кириллова, может быть, и расходящегося с тем, каким он написан у Достоевского, тем не менее чрезвычайно убедительного, Дмитрий Жамойда играет заблуждающимся подростком, потерявшимся в лабиринтах дурацких мыслей, почти блаженного, с улыбочкой на губах. И эта «неглавная» роль становится одной из очень важных, поскольку как бы начинает цепочку человеческих заблуждений и русских idee fixe.

Кстати, во вступительном слове, опубликованном в программке, Вайда пишет о том, что Достоевский понятен везде. Но вопросы свои, с высоты собственного возраста и положения классика, а также с естественным для поляка несколько настороженным отношением к восточному соседу, обращает к русскому зрителю: «Достаточно ли его слова и его предсказания услышаны здесь, в России? Покинули ли ее бесы?.. И наступило ли время исцеления, о котором мечтал Достоевский?» Кто сумеет ответить? Тем более – ответить утвердительно: да, мол, услышаны, покинули, наступило такое счастливое время. Достоевский в России не стареет. И не только те его пассажи, что касаются политики напрямую: слова Рассказчика (Сергей Юшкевич): «Не стану описывать картину пожара. Ибо кто у нас на Руси их не знает?» на премьере встретили аплодисментами.

С ролями второго плана в спектакле почти все в порядке. Сложнее – с главными, со Ставрогиным (Владислав Ветров) и Петром Верховенским (Александр Хованский). Первый как выходит на сцену впервые – с зачесанными назад волосами, ложно-многозначительный, с лицом-маской какого-то вечного презрения к окружающим, так и проносит эту маску, как и свой сюртук, не снимая, до самого печального конца своего героя. На премьере лишен был какого-то естественного движения и вдохновения Верховенский-младший, в его движениях было много суеты, но не было чертовщины, пугающей и очаровывающей, которую определил ему Достоевский. Суета его была лишена обаятельной бесовщины. Хочется думать, что со временем ситуация изменится, но на премьере было так. От того, что они не держали напряжения, интрига несколько плыла, становилось скучно.

Удачей «Бесов», их оправданием стали другие роли – не политические, а, если угодно, бытовые: Игорь Кваша – Верховенский-старший, Сергей Гармаш – Лебядкин, Елена Яковлева – Лебядкина и уже названный Кириллов – Дмитрий Жамойда. Со временем, скорее всего, к числу удач прибавится роль Лизы в исполнении Ольги Дроздовой.

Удались «бытовые» сцены (а в сцене «решительного» заседания можно почувствовать умение постановщика строить живописную массовку, движение и бурление массы, что всегда получалось у Вайды-кинорежиссера): изгнания и прощания Верховенского-старшего, его всегда неуместная либеральная болтовня, когда-то восхитившая Варвару Петровну Ставрогину (Тамара Дегтярёва), а ныне ободряющая более решительных молодых. Объяснение Лебядкина и его на нетрезвую голову философствование, отчасти пародирующее и без того пародийно выглядящего Верховенского-отца. Вид бледнолицей Хромоножки, на щеках которой «замерли» два красных румяных пятна.