Независимая газета

Новое прочтение

«Гамлет» в Драматическом театре имени Станиславского

Около года над входом в Театр имени Станиславского висело «обещание» «Гамлета». Времени было порядком, чтобы естественное недоверие к режиссерскому дебюту известного художника отстоялось и на премьеру многие шли настороженные. Предвзятость тоже была. Ждали каких-то литературных догадок, «местных», то есть частных проблесков, но, конечно, не режиссерской удачи: в конце концов, кураж, с которым режиссер-дебютант замахивался сразу на шекспировского «Гамлета» мог вызвать только недовольство в профессиональной среде. В «заготовках» уже покоилось воспоминание о любительском театре из «Берегись автомобиля».

Предубеждение Крымов поборол как-то сразу. Отсутствием претензии и даже больше – простодушием, доверием к незнакомому слову.

А слово, слова («слова, слова, слова», - как обыкновенно говорит о том принц Датский) были действительно незнакомыми, поскольку для своего спектакля Крымов выбрал перевод, заново сделанный Андреем Черновым, своим старым и добрым приятелем (стоит вспомнить, что в одной из лучших премьер «пушкинского года», в «Карантине» Театра на Покровке, Крымов, ставший соавтором Сергея Арцибашева, обратился к тексту 10-й главы «Евгения Онегина» именно в версии Андрея Чернова). Чернов, известный поэт, известен еще и как смелый переводчик, в своих переводах предлагающий скорее готовые интерпретации, версии вроде бы давно известного сюжета. Он продвигается вдоль строчек – как вдоль стен с незнакомыми, зашифрованными письменами и рисунками, смысл которых ему первому предстоит прочесть и раскрыть остальным. Прежде так вышло с его переводом «Слова о полку Игореве». Нынче же Чернов предлагает свое первопрочтение «Гамлета», где нет места все время рефлексирующему Гамлету, где вообще – больше определенности, чем «свободного», «пустого» пространства.

Пустого пространства достаточно на сцене: кроме стульев, на ней ничего и нет. Черная стена с двумя разновеликими проемами, черные венские стулья. В черно-белые одежды обряжены актеры.

Черная сцена кажется даже слишком ожидаемой, - именно такой лапидарности ждешь от художника, который взялся за другое («не свое») дело и уж не хотел, чтобы хоть что-то отвлекало его от собственно театра. Театра как такового. Определенность и, если угодно, кратность цветового решения созвучна, а вернее – со-цветна -  определенности театрального решения. Дело не в одноплановости того или другого героя, что совершенно бы противоречило нашему представлению о шекспировском «Гамлете», где каждый – и такой, и сякой. Речь – о понятности,  внятности помыслов и поступков. В конце концов, когда безумная Офелия выходит с уже заметным животом, - о какой неопределенности может идти речь?! Безумие Офелии – повод чуть-чуть расцветить спектакль: в ее руках – пучок пожухлой травы, а ноги, перевязанные тряпками, измазаны желто-коричневой глиной… Чуть позже из «могилы» выковыряют желтоватый череп, который Гамлет растопчет ногой. Осколки полетят в зал. В остальном: черный ветер, белый снег. Продуваемое, простреливаемое пространство. Снег - в двух проемах по краям, черная стена выдвигает игровое пространство вперед, оставляя позади себя добрую половину сцены. Первые три ряда – под помостом, публика садится, начиная с четвертого…

Крымов рассказывает, что однажды он просто поделился с Валерием Гаркалиным своими мыслями о том, как должна проходить встреча принца и призрака. А Гаркалину так понравился рассказ, что он тут же предложил Крымову поставить всю пьесу. Время сейчас такое, что многое возможно. В итоге ни к чему вроде бы не обязывающие разговоры привели к премьере на сцене вполне настоящего, государственного театра.

Говорят, первоначально Крымову хотелось собрать «эфросовскую команду» (тем более, что Анатолий Васильевич думал о «Гамлете» и мечтал его поставить). Не получилось. Но и получившийся спектакль весьма приблизительно может быть отнесен к здешней сцене. Все первые роли, кроме Офелии (Ирина Гринева), отданы актерам «со стороны», приглашенным звездам: Валерий Гаркалин – свободный художник (хотя, говорит, его трудовая книжка с давних пор лежит в Театре-студии «Человек»); Николай Волков – Клавдий и Призрак – вероятно, актер Театра имени Маяковского; Татьяна Лаврова – Гертруда – из МХАТа имени Чехова; Борис Романов – Полоний – из труппы театра «Эрмитаж»… И сам принцип игры – вроде бы антрепризный, если иметь в виду, что почти всех мы узнаем – по их знакомым интонациям, знакомым жестам, другим – знакомым – ролям. Негромкая, естественная манера Волкова, Гринева, напоминая себя же в роли Мнишек, - чувственная, идущая напролом средневековой поступью, с чуть склоненной вперед головой… Хотя о том же лучше сказать иначе: их интонации, жесты, походки оказались кстати, впору замыслу и по-новому звучащим словам.

Волков – царедворец, а ныне наконец властитель, но к власти относящийся без жадности плебея, так как в жилах его – царская кровь. Таков его Клавдий. А Призрак в его исполнении совершенно лишен уверенности в том, что так необходима месть. Скорее, он сомневается, а не Гамлет. Он пронизан жалостью к сыну, на которого он взваливает известную ему правду… В трагические для Москвы дни, в «Гамлете» хотелось расслышать трагедию мести, найти ответы на вопросы, мучившие в это время нас. В замысле Дмитрия Крымова идея мести – не самая главная. И в спектакль – как тема – она входила «извне», всасывалась из зала.

«Гамлет» написан, конечно, о Гамлете. И спектакли часто выходят о только о нем. У Крымова Гаркалину, сыгравшему здесь одну из лучших своих ролей, равны, соразмерны и Николай Волков, и Татьяна Лаврова, и Ирина Гринева. Один обморок Гертруды, будто в беспамятстве выходящей замуж за брата только что умершего супруга, будет еще долго стоять в глазах, не выходить из памяти. И оправдывать ее.

В «чужой» – неожиданной – роли Гаркалин двигается на ощупь, с решительной осторожностью. Старательно избегает знакомых обертонов, тут же вызывающих улыбку. В конце концов доказывает свое право на трагедию. 

В дни премьеры по соображениям безопасности на входе в театр установили «рамку» и зрителям приходилось выкладывать на столик ключи, мобильные телефоны, распахивать сумки. Спектакль задерживался. Актеры нервничали и, по рассказам очевидцев, первый спектакль не задался. Я смотрел вторую премьеру и она, вопреки театральной традиции, имела успех. Даже прием «театра в театре», выход актеров в концертных костюмах и платьях, начало – со слов, которые Гамлет адресует бродячей труппе, - не вызвали отторжения, показались уместными, и были оправданы всем последующим действием.

Играть просто, не размахивать руками… И что там еще? Словами, как будто заимствованными из позднейших заметок Станиславского, актеры вдохновляли себя на игру простую, искреннюю, без раздражающих излишеств. (В «Мышеловка» каждый играет «себя»: поскольку компания небольшая, незачем запутывать происходящее лишними метафорами и обиняками.)

Потом они не раз еще соберутся вместе, молча посидят на своих стульях, точно музыканты, которые подстраивают инструменты перед исполнением каждого следующего сочинения.