В поисках своей Турандот

ВЛАДИМИР МИРЗОЕВ, которого называют как самым модным, так и - иногда все те же - самым непрофессиональным среди работающих в Москве режиссеров, представил на академической вахтанговской сцене очередное свое безобразие. Замечательное такое, и хотя и в двух действиях, но в целом недолгое. Пользующееся успехом. Одни считают, что заслуженным, другие так не считают и даже требуют, чтобы спектакль сняли с "не заслужившей такого непочтительного к ней отношения" афиши.

Одно можно сказать определенно: Мирзоев верен себе. И еще: он сделал то, что хотел, даже если отдельные детали спектакля не были отлажены до конца и режиссер за какие-то одному ему ведомые просчеты испытывает некоторое недовольство. Когда-нибудь нечто подобное должно было случиться на вахтанговской сцене - в противном случае можно было предполагать, что все больше и больше актеров академического театра будет "перетекать" в спектакли драматического Театра имени К.С. Станиславского, где Владимир Мирзоев работает штатным постановщиком. И то: в одной из газет уже успели, все перепутав, написать, что это Мирзоев пришел в Театр имени Евг. Вахтангова со своими актерами - дальше шел перечень имен, куда вошли и Максим Суханов, и Владимир Симонов, и чуть ли не Юлия Рутберг - словом, все звезды вахтанговской труппы.

Наоборот, поработав с Симоновым в "Женитьбе" и "Хлестакове", с Юлией Рутберг и Максимом Сухановым - только в "Хлестакове", Мирзоев сумел очаровать, как видно, недостаточно консервативное руководство театра. И пришел со своим уставом ставить комедию Мольера "Амфитрион". Со своим, пишу я, имея в виду тот театр небезукоризненной формы, который восторжествовал на сей раз на вахтанговских подмостках. Свое - идущее от режиссера - и в той свободе, с какой позволяет он Максиму Суханову увлекаться, если можно назвать это так, оболочкой игры. Другим же поручая передать полноту смысла. Который для Мирзоева, исследователя человеческих душ (особенно в путаных иррациональных проявлениях) по первому университетскому образованию, всегда значил многое, но во времена "Творческих мастерских" стоял на первом месте, а сейчас равновелик эффектным кувыркам, самодостаточным гримасам, сложной сценографической конструкции.

В "Амфитрионе" Мирзоева нашлось место и кувыркам, и гримасам, и сложной сценографии, и по обыкновению вычурным костюмам Петра Каплевича. И даже хореографии канадки Ким Франк, работу с которой над модерн-балетом "В поисках чудесного" на сцене Театра имени К.С. Станиславского теперь не страшно назвать живописными, то есть не режущими глаз профессионала, тем более располагающими к глубокомысленному созерцанию любителя (хоть и не отличающимися особой оригинальностью в сравнении с десятками других подобных представлений), "отходами" основного производства - "Амфитриона". Разные театральные "глупости" подстерегают на каждом шагу: чуть помянули в стихах пьяных мужей, от которых родятся хилые дети, как за оттянутым занавесом обнаруживается выпуклость, тут же, кстати, и бугорящаяся. Есть место и забавному мольеровскому сюжету: пока там Амфитрион (Сергей Маковецкий) воюет на очередной войне, проказник Юпитер (Алексей Завьялов), приняв его образ, нисходит с небес к его жене, прелестной Алкмене (Юлия Рутберг). Пользуясь благоволением Ночи (Павел Сафонов), тем же самым грехам предается, приняв облик слуги Созия (Владимир Симонов), бог Меркурий (Максим Суханов). Страдания начинаются тогда, когда настоящие Амфитрион и Созий понимают, что они - не совсем они, раз есть кто-то еще, кого их жены давно уже приняли за них самих. Игрушечность людских притеснений, равно самих людей, подчеркивают тут и там попадающиеся - простится мне неловкий каламбур - под руки бутафорские руки с большими, в человеческую голову, пятернями - ладони на палках; умение играть этими "руками" (и дурачить Созия и тем более его жену Клеантиду - Марию Аронову) изящнее других демонстрирует Меркурий. (На небесах, наверное, заправский городошник.) Финальный монолог Юпитера, который своим грозным, для пущего страха еще и микрофоном усиленным, витийством становится похож на злого Гудвина из детской книжки, не слишком-то весел, поскольку не оставляет человеку особых надежд на "свободное волеизъявление". Пугает Мирзоев, в отличие от Леонида Андреева, страшно.

Лучше и смешнее других, как, впрочем, и в прежнем "Хлестакове" (и также), играет, дурача и дурачась, Максим Суханов. Тем полнее мука собственно Созия - Владимира Симонова, который в исступлении, не зная, как и, главное, кем ему дальше жить, просит Меркурия-в-образе-Созия как о последней милости: "Позволь быть хоть бы тенью твоей!", - и это страдание слуги смешно, конечно, но в силу искренности достойно и сочувствия.

Комедия переодеваний-перевоплощений одновременно может быть прочитана и как самая философская среди комедий Мольера (именно как интеллектуальную драму, перетасовав совершенно не в мольеровском порядке действия и сцены, несколько лет тому назад поставил своего "Амфитриона" Анатолий Васильев - это был спектакль на модную и болезненную для нашего века тему понимания и интерпретации; режиссер вычитывал (в том числе и в смысле сложения-вычитания) из комедии Мольера этот чисто "герменевтический" сюжет. Философским смыслом Мирзоев, конечно, не стал пренебрегать. Но, придя на вахтанговскую сцену, он, как воображается, успел подумать и о высоких и важных традициях этого театрального дома. И для тридцатилетних вахтанговцев работа с Владимиром Мирзоевым стала попыткой - теперь не буквальной и, по счастью, успешной - еще раз попробовать сыграть в "Турандот" (первая - с режиссером Гарием Черняховским - удачей не стала, это можно признать, не боясь прослыть ниспровергателем авторитетов и устоявшихся истин; спектакль этот не снят с афиши, но именно на его фоне особенным торжеством стало приуроченное к юбилею театра возобновление "Принцессы Турандот" в старом составе 1963 года), испытав легендарное счастье игры. И легкость сценического веселья.