Уже известны новые приоритеты

Александр Соколов - взвешенный руководитель, человек с системным мышлением

Год назад, после пожара в консерватории, я пригласил Александра Сергеевича Соколова, ректора Московской консерватории, на радио, в свою программу «Культурный вопрос». Хорошо поговорили, Соколов обстоятельно отвечал на все вопросы. Два года, которые Соколов провел на посту руководителя консерватории (в эти самые дни ректор мог отметить вторую годовщину своего назначения на этот пост) простыми назвать нельзя: пожар в учебных классах, недавнее закрытие аварийного балкона Большого зала консерватории, постоянные разговоры о срочной необходимости закрыть Большой зал консерватории на реконструкцию... Сложные годы, нечего сказать.

Когда стало известно о новом назначении ректора, я достал старую запись, посмотрел и - ахнул. В нем же -ответы на все сегодняшние вопросы. Отношения к сохранению традиций и отношение к современному - актуальному искусству, негативные «приоритеты» отечественных СМИ, борьба с коррупцией в сфере культуры и профессионализация менеджмента в этой области - вот темы, которые удалось обсудить в этом разговоре. Поразительно, как это все актуализировалось менее, чем через год.

Напомним, что Соколов - музыковед, доктор искусствоведения, специалист по современной музыке.

- Александр Сергеевич! Когда в широкой печати возникает разговор о консерватории, то крайне редко - по поводу тех или иных концертов, в лучшем случае это столетний юбилей Большого зала консерватории. О том, что происходит в консерватории, публика узнает, когда происходит пожар или меняют ректора. Почему вдруг так случилось, что два года назад поменялся ректор Московской консерватории, а не так давно и в Санкт-Петербургской? Это было связано с какими-то финансовыми злоупотреблениями?

- Искать и находить - вот ответ на ваш вопрос. Если послушать новости, то по всем радиоканалам явно преобладает нечто неприятное и негативное. Видимо, сейчас такой стиль информационного пространства, и он распространяется на все сферы. Тем не менее, если говорить всерьез, то Петербургская и Московская консерватории вместе со своей страной переживали и очень сложные моменты, да и продолжают их переживать. И, разумеется, были такие ситуации, в которых руководство консерваторий искало выход из проблем, финансовых, хозяйственных... И поскольку во главе консерватории стоят и стояли музыканты, разумеется, они попадали в зависимость от тех консультантов, которых доверительно брали себе в помощники. В Московской консерватории были совершенно очевидные и серьезные просчеты, которые привели к закономерному итогу: швейцарский счет, который до сих пор держит значительную сумму консерваторских денег, и нет никакой надежды на их возвращение; целый ряд паразитирующих организаций, которые долгое время "откачивали" деньги из Московской консерватории. Конечно, всему этому надо было положить конец. Поэтому само решение о смене руководства было объективным, в самой консерватории именно так и считают. Я не берусь говорить о деталях жизни Петербургской консерватории, могу только сказать, что на протяжении 20 лет ее возглавлял чрезвычайно достойный человек - Владислав Александрович Чернушенко, Народный артист Советского Союза, замечательный дирижер, педагог, воспитатель. Но опять же он не хозяйственник, не администратор, поэтому и у него были, наверное, серьезные ошибки. Но, тем не менее, проводить полную аналогию между ситуацией в Москве и Петербурге нет оснований. И если здесь дело закончилось судебным процессом с очень некрасивыми выпадами в прессе, то в Петербурге все было достаточно спокойно, Владислав Александрович после 20 лет управления консерваторией по собственному желанию передал этот пост также очень достойному преемнику Сергею Павловичу Ролдугину, который сейчас имеет возможность воспользоваться уже другой ситуацией, привлечь команду профессионалов. Я, как и он, смотрю на эти вещи достаточно трезво и не беру на себя те функции, которые не предполагает мое собственное образование, я - музыковед, естественно, что я трижды проверю, прежде чем введу какое-то серьезное новшество в консерватории. Наш ученый совет за два года привык к тому, что самые серьезные проблемы - это его задача.

- Все-таки не страшно ли вам, человеку, который занимался наукой, занимать этот пост, где, в общем-то, большую часть времени приходится посвящать хозяйственным проблемам, а не вопросам искусства?

- Вы совершенно правы в том, что, будучи на этом посту, нужно от очень многого отказаться, и, прежде всего, от собственных планов творческого порядка. Я стараюсь использовать буквально каждую минуту. Сейчас для меня как родник свежей воды лекционный курс, который я продолжаю читать у музыковедов, встречи с моими дипломниками, аспирантами. Сам для себя, для своей работы я уже почти ничего не успеваю делать, хотя за эти два года все-таки одну книгу написал, сейчас она находится в издательстве. Конечно, это работа с утра до вечера, причем работа системная. В каком-то смысле она мне, может быть, более понятна, чем, скажем, музыкантам-исполнителям, у которых совершенно другой профиль мышления, он должен быть у них другим. Я стараюсь видеть все во взаимосвязи. Насколько это удается, не мне судить, но во всяком случае два прошедшие года, по-моему, привели к некоторым положительным результатам, к коим можно отнести действительно новые страницы в истории Московской консерватории.

- В советские годы музыканты не имели возможности выезжать, и высококлассные специалисты уходили в музыкальные школы, уезжали в глубинку. Наверное, это было хорошо, потому что дети там получали достаточно приличное образование и имели возможность поступить в консерваторию буквально на равных с теми, кто заканчивал центральные музыкальные школы и училища.

- Дело не только в том, что был затруднен выезд за границу, было еще так называемое обязательное распределение. То есть для того, чтобы получить диплом об окончании консерватории, нужно было сначала дать письменное согласие на распределение куда-то на периферию и прожить там определенное время. Таким образом, оказалось заполнено все советское пространство, потому что ехали не только в российскую глубинку, но и в республики. Кто-то возвращался, но большая часть этих музыкантов с отличной музыкальной родословной оставались там, обзаводились семьями, возникали какие-то личные пристрастия. Во всяком случае, на сегодняшний день мы имеем проценты с этого капитала, потому что среди абитуриентов около половины - это конкурентоспособные молодые музыканты из провинции. Если раньше мы видели, что среди первокурсников явно преобладают москвичи, то сейчас примерно половина на половину. И причина именно в том, что их великолепно готовят вдали от столицы, причем в некоторых случаях они получают даже более полное образование, поскольку на талантливом мальчике или девочке сосредотачивается весь творческий потенциал его педагога, а в Москве он распыляется.

- Совершенно очевидно, что сегодня на многих музыкальных конкурсах около половины участников - это представители стран Юго-восточной Азии, то же самое и среди студентов консерватории. Недавно я был на каком-то концерте, и у меня возникло ощущение, что часть студентов - это те люди, которым просто хочется получить дополнительное образование. То есть, не имея, может быть, на то достаточных оснований, но имея возможность заплатить за обучение, они приходят и учатся в Московской консерватории, получая довольно качественную "торговую марку".

- Прежде всего, мы никогда не берем только из-за денег. В Московской консерватории высокий конкурс не только среди российских музыкантов, но и среди иностранных. В тех случаях, когда мы не хотим брать человека именно по тем соображениям, которые вы изложили, мы сразу об этом заявляем на консультациях, и до экзамена дело не доходит. Если речь идет о недостаточной подготовке талантливого человека именно для Московской консерватории, то мы рекомендуем ему поучиться в нашем училище или в каком-то другом учебном заведении, - это уже альтернатива, которую каждый из них может использовать. Если же в целом оценивать эту тенденцию, то так уже во всем мире повелось. Если, допустим, в Америке вы взглянете на симфонический оркестр, то увидите, что в нем азиатских лиц значительно больше, чем европейских. Сложилось это, разумеется, не за год и не за два. Причины здесь разные, в том числе и культурологические. Влияние европейской цивилизации на восточные страны совершенно очевидно. Это иногда даже вызывает тревогу за собственное, родное наследие, как это особенно видно в Японии, но, тем не менее, там очень органично прививаются побеги европейской культуры на их древ. Поэтому сегодня на международных конкурсах приходится говорить уже не просто о технически оснащенных музыкантах, а о музыкантах, очень интересно интегрирующих разные культурные пласты. То же самое можно сказать о наших студентах. Да, у нас учатся студенты из Южной Кореи, Японии, Китая, других стран азиатского региона, но это очень хорошие музыканты. Конечно же, здесь есть и финансовый момент, потому что люди эти богатые, они могут себе позволить обучение в разных странах, они выбирают эти страны, часто переезжают из одной в другую, дополняя свое образование. Нам как раз хочется, чтобы обмен между европейскими странами не тускнел на фоне вот этого явного приоритета, и наши контакты во многом направлены на выравнивание ситуации, в частности, в Испании, в Германии... Недавно я был в Ганновере, договаривался с ректорами консерваторий...

- В Ганновере, по-моему, половина наших преподавателей.

- Да. В Германии практически в каждом городе обязательно обнаружится российский профессор, и не один. В частности в Ганновере преподает Владимир Крайнев.

На самом деле, тут повлияли и московские путчи, потому что европеец - человек осторожный, он выжидает и смотрит, каковы бытовые условия, что за политическая ситуация. Эта кривая нарастания и спадов в приездах иностранцев в Москву была явно связана с кривой ситуации в самой российской столице по всем параметрам нашей жизни. Сейчас период стабилизации, хотелось бы не сглазить, и у нас сейчас учится около 200 иностранцев в разных статусах, - это и студенты, и аспиранты, и стажеры... Сложилась хорошая устойчивая традиция обучения иностранцев.

- Есть ли сегодня такие понятия, как московская фортепианная школа, или скрипичная?

- Это сохраняется, и именно в сравнении с тем, что делается на Западе. Допустим, в том же самом Ганновере, о котором я уже упоминал, преподавательский состав формируется следующим образом: на основе открытого конкурса, куда приезжают музыканты из разных стран, их достаточно придирчиво отбирают, и, в конце концов, возникает довольно интернациональный состав. Это очень хорошая система, которая гарантирует высокий уровень. Но, тем не менее, здесь есть и оборотная сторона: нет именно того, что вы называете школой. Есть очень хорошие условия для выбора конкретного педагога и обучения у него, но школа - это больше чем один педагог, это некая генетика, некая атмосфера, которая впитывается неосознанно. В дальнейшем, когда музыкант уходит на свой самостоятельный путь, тогда он и начинает ощущать тот фундамент, который его в дальнейшем поддерживает. В Московской консерватории традиция иная: она не закрыта для конкурса извне, но этот конкурс чрезвычайно придирчивый, можно сказать, что 9 из 10 преподающих в консерватории кровно с ней связаны, они носители ее традиций и культуры. В каждой профессии есть своя волнистая линия нарастания и спадов, как в любом живом организме всегда бывает какая-то доминанта, которая потом сменяется. Скажем, был период совершенно потрясающих взлетов скрипичной школы, когда в консерватории одновременно работали Ойстрах, Коган, Янкелевич и Цыганов. Это были четыре скрипичные кафедры, каждая из которых - сияние, вершина. Сейчас именно за счет вот этого взлета стабильно держится уровень, работают великолепные педагоги, но на первый план выходит в этот момент вокальная школа. Петербургская школа тоже придерживается такой же концепции педагогики: нужно стараться передать от старшего поколения младшему некоторые незыблемые основы, - это понимание стиля, формы, звукоизвлечения, - массы профессиональных оттенков. И когда они уже начинают выстраиваться в ряд, исторически прослеживаемый, я думаю, что это и есть богатство.

- В Московской консерватории есть факультет композиции. Чем вы руководствуетесь, когда принимаете, или, наоборот, отказываете человеку в возможности учиться на этом факультете сегодня, когда, в общем-то, половина практикующих композиторов работает не как Михаил Иванович Глинка, а на синтезаторе, и вопрос творчества и авторства вообще размывается?

- Отчасти вы правы. Действительно, проблема авторства очень глубока, и сегодня она становится особо актуальной, мы как бы вступаем в новую эпоху анонимности письма. Есть такая проблема, и она действительно очень сложная. Если говорить о воспитании композитора, то это одна из самых таинственных сфер. Во-первых, как правило, в композицию, как в профессию, приходят уже после овладения какой-то другой музыкальной профессией. Та специфика образования композитора, которая предполагает глубочайшее освоение основ музыкальной ткани, гармонии, формы, она часто не бывает обеспечена на первом курсе, поэтому на композиторском факультете существует подготовительное отделение, это о многом говорит. Скажем, у нас нет подготовительного отделения для скрипачей, виолончелистов, пианистов, потому что они уже абсолютные профессионалы, когда стремятся к нам поступить, а вот у композиторов есть, так же как есть у вокалистов, потому что голос тоже приходит в результате мутации; иногда человек, который почти не имеет музыкального образования, вдруг наделается природой редкостным даром, и этот дар не должен погибнуть, он должен быть развит. Именно поэтому у вокалистов и композиторов есть подготовительные отделения, а дальше это уже штучный товар, то есть с композитором больше, чем с кем-либо другим, педагог работает один на один. Вообще, в консерватории процент индивидуальных занятий самый высокий, поэтому это самое дорогое образование; лекции есть, но они тоже в небольших группах. И вот тут-то как раз особенно важно понятие школы, потому что в композиторском деле передача какой-то основы мастерства ни в коем случае не должна деформировать или подчинить себе индивидуальность студента, это уже чувство особой ответственности. Некоторые замечательные композиторы решительно уклонялись от преподавания композиции. Например, София Азгатовна Губайдулина, когда я ее заманивал в консерваторию, совершенно откровенно сказала: "Я не могу преподавать, поскольку я себя чувствуют обессиленной в результате работы и, более того, чувствую себя неуверенной, когда пытаюсь объяснить, как надо, если я сама точно не знаю, как это выразить". Это сфера уже неформализуемого педагогического мастерства, поэтому композиторы - это совершенно особая категория.

- Вы как-то способствуете тому, чтобы молодые музыканты играли музыку студентов факультета композиции?

- Да, и очень. Дело в том, что Московская консерватория знаменита, прежде всего, развитием классико-романтического исполнительского искусства, может быть, в какой-то степени еще барочного. Сейчас в консерватории возникла кафедра современной музыки, - это совсем новое образование, которое рассчитано на вовлечение исполнителей в проблематику сегодняшней композиции. В аспирантуре появилось специальное направление, которое сосредоточено на ансамбле новой музыки, где играют те, кто уже закончил консерваторию по классической специализации. Уже умея все на своем инструменте, они как бы заново его осваивают, входя в мир современной музыки. И здесь на первом плане контакт композиторов и исполнителей, то есть мы привлекаем ныне здравствующих композиторов для того, чтобы они воспитывали тех музыкантов, для которых они пишут, поскольку есть масса проблем, которые нужно объяснять: здесь совершенно другой нотный текст, часто непохожий на тот, к которому они привыкли; другие законы обращения с инструментом.