Должен ли поэт быть гражданином

В Азербайджане писатели не боятся говорить «царям» лицеприятную правду и агитировать избирателей сделать «правильный выбор»

Мурад Ибрагимбеков снял фильм «Нефть», поехал с ним на Венецианский кинофестиваль и получил «Серебряного льва» за лучший короткометражный фильм.

Максуд Ибрагимбеков написал пьесу «Нефтяной бум улыбается всем». Сразу же изданная отдельной книжкой, пьеса была принята к постановке, на днях премьеру сыграли в Баку. 

Накануне выборов пьеса прозвучала особенно злободневно, хотя автор злободневности, кажется, не боялся, напротив, где возможно, подчеркивал возможные ассоциации и политические параллели. Подчеркивая те и другие, автор предпосылает своему сочинению эпиграф: «Всякое сходство персонажей с реальными лицами является абсолютно случайным». Чем больше сходство, тем неизбежнее возникают подобные авторские предуведомления, и тем сильнее они распаляют фантазию читателей и зрителей.

Простой сюжет

Сюжет прост. Негромкая любовная история в этой пьесе лишь едва-едва камуфлирует основную, общественно-политическую тему. Вкратце выглядит так.

Накануне Первой мировой войны в Баку приезжает молодой выпускник Санкт-Петербургского университета Сеймур Мехмандаров, сын богатого бакинского нефтепромышленника. Приезжает вместе с университетским товарищем, который, как и он, в Петербурге увлекся революционными идеями, и в родном Баку они начинают с того, что выдают деньги местным социал-революционерам.

Мудрый нефтепромышленник-отец ведет с сыном душеспасительные беседы, в которых предупреждает его (и публику) об опасности оппозиции: нефтяной бум вот-вот должен принести его родному краю процветание, оппозиция же рубит сук, на котором сидит. Он видит опасность в деятельности агитаторов, которые соблазняют рабочих демократическими идеями. И т.д.

Далее сын выписывает из Петербурга в Баку варьете, где поет и танцует его любовница, одновременно увлекается местной красавицей и женится на ней. Против него интригует местный жандармский ротмистр. Обманом он добивается расположения красавицы-жены. И Сеймур (так зовут героя) убивает его. Из тюрьмы он выходит уже после победы революции. В доме генерал-губернатора размещается военно-революционный штаб. Рай для народа, о котором грезили не только бедные, но и романтики революции, к которым принадлежал Сеймур, оборачивается полным крахом. 

Финал пьесы стоит того, чтобы процитировать его целиком. Сеймур бредет по ночному неосвещенному городу со своим петербургским товарищем Петером.

Сеймур. (он потрясен) Что они сделали с городом? Зачем?

Петер. Все это надо запомнить. На наших глазах умирает в агонии первый в истории человечества нефтяной бум! Я уверен, власть народных вождей протянется недолго. И тогда неизбежно в Баку грядет Нефтяной Бум второй. Великий и прекрасный!

Сеймур. Наступит ли?

Петер. Не сомневайся.

Сеймур. Если второй раз нам выпадет великий шанс, его нельзя упускать, мы обязаны в будущем не забывать, какой прекрасный мир мы сегодня потеряли по своей глупости и беспечности. Сегодня мы стали умнее.

Петер. Аминь! Блажен, кто верует.

Занавес.

Последние слова кажутся позаимствованными из газетной передовицы, цитатой из предвыборного выступления. Автор, известный в Азербайджане писатель и драматург, не стесняется прямолинейности, напротив, упрощает диалог до плакатной выразительности. Историческая мелодрама нужна была ему для затравки, цель же пьесы – в этих последних словах и в нескольких таких же прямолинейных, лишенных иносказания диалогах и монологах; Ибрагимбекову важно, чтобы мысль очистилась от притчевой двусмысленности, чтобы авторский месседж был прочтен однозначно. 

Вот, например, что говорит богатый нефтепромышленник Шахларбек: «Баку – это большой город, это мировая столица нефти. Мы, отцы города, не жалеем денег и усилий, чтобы он стал похожим на крупную европейскую столицу, и кое-чего, как мне кажется, уде добились». В другом месте, он же: «Вокруг происходят события, которые, если их не остановить, могут стать очень опасными… для государства, для нас с тобой, для общества в целом». В нескольких словах, в пределах одного диалога автору удается изложить собственное понимание и становящегося на ноги, только-только зарождающегося капиталистического благоденствия и выразить страх по поводу перспектив демократического «счастья» (см. процитированный выше финал). 

Вот – слова ротмистра Касумбекова: «Мне понятно поведение оппозиции, ее представители мутят и сбивают с толка темный народ, потому что с помощью народа они хотят отобрать у нас с вами власть и имущество. Само собой разумеется, что при любом исходе народу останутся объедки. Но я не могу понять обладателей богатства, которые поддерживают своих непримиримых врагов… Обратите внимание, все вдруг занялись политикой, не разбираясь в ней толком. Игра с огнем стала модным занятием».

Идеальное государственное устройство не нужно искать на стороне, оно рядом, и о нем говорит все тот же Шахларбек Мехмандаров, обращаясь к сыну: «Запомни, в каком бы веке люди не жили, им необходимо, чтобы их государством правил один человек. Не два или несколько, а один единственный – божий избранник. Что бы ни говорили прогрессисты, так было и будет всегда. Иначе смута и гибель государства». Таков наказ отца.

Агитка? В определенном смысле, - да. А еще – антиутопия (перед тем, как вывести своего друга из тюрьмы на «свободу», Петер предупреждает Сеймура: «Помнишь, как мы с тобой мечтали создать новый мир?! Его создали, но выглядит он не так, как представляли себе его мы».), пьеса-катастрофа, пьеса-предупреждение. 

В контексте сегодняшней бакинской жизни слова Максуда Ибрагимбекова, то есть, прошу прощения, - слова героя его пьесы, Шахларбека Мехмандарова, означают следующее: бойтесь тех, кто смущает сегодня ваш дух, а на самом деле готовит Азербайджану новую нищету, голосуйте за Ильхама Алиева, сына Гейдара Алиева, он один сможет обеспечить преемственность государственной политики, а следовательно и благосостояние страны. Как сказано в пьесе, «второй шанс нельзя упускать». А в том, что нынешний момент – это и есть время второго Нефтяного Бума (оба слова, как в пьесе, пишем с прописной буквы), сомнений быть не может.

Разговор о жизни и смерти

Для Азербайджана разговор о нефти – это разговор о жизни и смерти.

В России такие «жизнесмертельные» темы тоже имеются. Но вслух о них говорить в кино, либо со сцены, либо в прозаической форме не принято. Когда-то говорили, но с некоторых пор не принято. Когда-то и театр был кафедрой, и писатели – инженерами человеческих душ и властителями дум. Теперь – не то.

Может быть, сказывается утомление от десятилетий, проведенных «под пятой» соцреализма, когда писатели вынужденно (одни – вынужденно, другие – по зову сердца) поднимались на высокие трибуны, чтобы одобрить решения очередного по счету съезда КПСС, выразить поддержку курсу на интенсификацию производства или экономики, которая должна быть экономной, осудить антипартийную группировку внутри КПСС, сионизм в Израиле и апартеид в ЮАР… С тех пор, однако, прошло без малого двадцать лет, в которые никто особо не требовал что-либо поддерживать или, напротив, осуждать. Поначалу труженики кисти и пера считали нужным выразить свою поддержку курсу на гласность и демократизацию, потом – с большей или меньшей искренностью – возвышали свой голос в защиту молодой российской государственности. А потом наступила апатия, общественная активность писателей и художников больше не выходила за цеховые границы, ограничившись распределением премий и борьбой за собственность того или другого творческого союза.

Было время, когда Евтушенко откликался и на строительство Братской ГЭС и на вынос Сталина из Мавзолея. Не боялся идти по стопам Маяковского и говорить «во весь голос». Потом – каялся, за что его многие не уважали, но написанного, опубликованного и разошедшегося в списках, было уже не отменить.

Гражданская лирика сегодня вовсе исчезла, лишь едва-едва теплится на левом фланге (см. газеты «Завтра» и «День литературы»). 

Коротко говоря, театр больше не хочет быть ни кафедрой, ни храмом. Поэты желают быть просто поэтами. Заданный Юрием Шевчуком вопрос: «Что же будет с родиной и с нами?» повис в воздухе. Нет ответа.

В стране горы свернуты, с ног на голову перевернуто, а между тем осмысления произошедшего как не было в пору самих перемен (для мгновенного отклика в поэтическом арсенале имеется гражданская лирика и политическая сатира), так нет и теперь.

Сравнение нынешнего времени с эпохой Великого Октября и послеоктябрьского «урегулирования» готовит тем большие разочарования, притом, что творческая интеллигенция в обоих случаях была и среди застрельщиков перемен, и среди тех, кто эти самые перемены приветствовал кистью и резцом, словом и делом, пером, как говорится, и шпагой. 

Весь послереволюционный Маяковский, со всеми своими поэмами и стихами, «укладывается», напомним, до 1930 года; Шолохов в темпе пишет «Тихий Дон», Булгаков – «Белую гвардию», Бабель – «Конармию», Фадеев – «Разгром», Платонов – свои повести и романы, Константин Федин… Это – самый верхний слой.

…Ничего похожего нет и в помине. Ни по размаху, ни, тем более, по качеству – как художественному, так и по качеству самой мысли. Поэтому – как за соломинку – хватаются критики за романы Проханова, в них, за неимением чего-то другого, находя одновременно и отклик, и осмысление эпохи.

Правое и левое

Время от времени наши критики бросают упреки: мол, слаба наша «левая» мысль, нет в ней энергии, нет эстетических свершений. Проханову не отказывают в энергии, зато отрицают художественную ценность его прозы. За политическую и художественную пассивность упрекают Татьяну Доронину и Николая Губенко. В одной из рецензий было написано: «Революционеры без романтики, потерявшие острое чувство протеста, превращаются в кислых моралистов - и вместо борьбы с несправедливым социальным строем предлагают борьбу с абортами, Чубайсом и американским империализмом. Нашим театральным бунтарям, увы, не знаком градус левизны Арианы Мнушкиной или Ларса фон Триера. Вместо мощного общественного протеста - современной трагедии, которая смогла бы зафиксировать ту катастрофу, что действительно случилась в нашем обществе на наших же глазах, - театр ставит бездарное агитационное сочинение, где образ великой России "нарисован" гармошкой, удалыми присвистами и бабьим визгом». Короче говоря, автор пишет о творческом не кризисе даже, а творческом бессилии наших левых и противопоставляет им левых Европы.

Наиболее яркие примеры – Ванесса Редгрейв, долгое время на общественных началах поддерживавшая троцкистов Великобритании, а после смерти лидера партии фактически присвоившая себе функции не только финансиста, но и публичного политика. Ариана Мнушкин, ныне вступившая в художественно-политическую борьбу с руководством КНР, притесняющим жителей Тибета. Отстаивая чистоту коммунистической идеи, она с ненавистью относилась к тому, что творилось в СССР, и сейчас считает, что мы здесь загубили доброе дело - сначала тем, что ввели войска в Афганистан, а потом, кажется, и перестройкой... В последнем спектакле Мнушкин обличает сегодняшние концлагеря – от Гуантанамо до Чечни. И Мнушкина, и Редгрейв умело совмещают политические заботы со своими творческими занятиями, то есть по мере сил пропагандируют свои партийные взгляды и всегда откликаются на злобу дня.

Однако же ругая наших "левых" за непрописанность их художественно-политических принципов, за слабость политических высказываний, никто почему-то до сих пор не озаботился вопросом и судьбою "правых" художников. Таковых, по сути, и вовсе нет. Есть те, кто поддерживает и примыкает. Нет тех, кто высказывается в своих сочинениях с "правых" позиций. Кто бы поддержал капиталистические преобразования, ободрил Чубайса с Немцовым и Хакамадой.

Таких, как Максуд Ибрагимбеков, у нас нет.